предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава III. Министр иностранных дел в правительстве "умиротворителей"

Антони Иден стал главой министерства иностранных дел в 38 лет. Весьма редкий случай в английской политической практике, когда столь важный пост поручался та кому молодому деятелю. Чувства Идена по этому поводу были противоречивы. Конечно, он был безмерно счастлив, что достиг своей главной цели. В то же время Иден не мог не понимать, что большая ответственность легла на его плечи в очень трудный момент. Создалась весьма сложная обстановка в области и внутренней и внешней политики Англии.

Правительство было крайне дискредитировано в глазах избирателей. Англичане чувствовали, что консервативные дельцы от политики нагло надули их на послед них парламентских выборах. Личный авторитет лидера тори и премьер-министра Стэнли Болдуина был подорван, ибо он-то и являлся главным организатором грандиозного обмана. Многие вспоминали, что в 1929 году главным избирательным плакатом консерваторов был плакат с изображением Болдуина и надписью: "Вы знаете, что можете доверять мне". Тогда избиратели не доверили лидеру тори и забаллотировали его партию на выборах. Сейчас среди избирателей открыто выражались сомнения в том, не допустили ли они ошибки в 1935 году, когда вняли заверениям консерваторов и обеспечили им большинство в парламенте.

Международное доверие к английскому правительству также было сильно поколеблено. Совсем недавно 50 стран в Лиге Наций последовали его призыву выступить против итальянской агрессии и прижать агрессора санкциями. А через несколько недель то же самое правительство вступило в позорную сделку с тем же агрессором, показав тем самым, что его заверения о верности принципам Лиги Наций были сплошным лицемерием и ложью! Можно ли положиться на слово этого правительства? Нельзя полагаться, даже опасно полагаться! Как сообщал английский посланник в Белграде, план Хора - Лаваля привел к тому, что "престиж Англии в Югославии упал до нуля".

Отношения с Францией, отнюдь не сердечные и ранее, теперь явно ухудшились. Ведь получилось так, что английское правительство, провалив сделку, заключенную с Лавалем, сильно подвело своего французского партнера.

Крайне осложнились возможности для Англии вмешаться в итало-эфиопскую войну и наладить "компромисс" к своей выгоде. Поскольку авторитет английского правительства резко упал, Муссолини теперь был менее склонен считаться с мнением Лондона, рассчитывая до биться своих целей и без содействия Англии. Таким образом, английскому "честному маклеру" ничего не удавалось на этом заработать.

Успех Муссолини, ослабление Лиги Наций, крах по пыток организации коллективной безопасности, взорванных интригами английского и французского правительств, весьма серьезно укрепляли позиции нацистской Германии и стимулировали агрессивные акции с ее стороны. Трудная задача - руководить внешней политикой Англии в этих условиях.

Но сложность положения Идена не исчерпывалась международными затруднениями. В английском кабинете реальная власть обычно принадлежит узкой группе политиков, составляющих так называемый внутренний кабинет. Министр иностранных дел в силу важности своего поста всегда входит в его состав. Однако в случае с Иденом дело обстояло иначе. "Старики" использовали его имя, но к реальной власти не допускали.

Во внутренний кабинет кроме Болдуина входили министр финансов Невиль Чемберлен, министр внутренних дел Джон Саймон и лорд-хранитель печати Галифакс. Болдуин благоволил к Идену, но внешней политикой не интересовался и поэтому не мог активно поддержать Идена. Трем остальным не слишком импонировали популярность Идена и его быстрый взлет. К тому же Саймон отлично помнил трения с Иденом в период собственного руководства Форин оффис. Галифакс сам мечтал о портфеле министра иностранных дел и считал, что Иден "перехватил" у него этот пост. Время от времени он получал от кабинета поручения, связанные с вопросами внешней политики, и во время отсутствия министра присматривал за делами. "Старики" давали возможность Галифаксу приобрести опыт во внешнеполитической сфере на случай, если понадобится преемник Идену. Вообще все члены внутреннего кабинета были уверены, что разбираются в вопросах внешней политики по крайней мере не хуже Идена. В своих воспоминаниях он рассказывает, что обычно многие министры на заседаниях правительства "проявляли инициативу" и принимались составлять дипломатические послания по обсуждавшимся вопросам. Как-то через год после назначения Иден заявил энергичный протест против такой практики. Его покровитель Болдуин по этому поводу передал ему записку: "Не очень возмущайтесь. Я однажды видел, как Керзон расплакался, когда кабинет принялся исправлять его телеграммы". Едва ли эта аналогия могла послужить Идену утешением...

Внешнеполитическая концепция, которой уже на протяжении ряда лет придерживались правительство и сам Иден, с его приходом на пост министра, естественно, не изменилась. Ее пропагандистское обоснование состояло в том, что Англия в военном отношении слишком слаба, чтобы противостоять агрессивным устремлениям Германии, Италии и Японии, и потому должна идти на крупные уступки, с помощью которых эти страны нужно побудить согласиться на новое урегулирование, при званное заменить версальско -вашингтонскую систему. Разумеется, в этом новом урегулировании английские интересы должны быть максимально обеспечены и, следовательно, уступки агрессорам должны делаться за счет третьих стран.

Из фальшивой предпосылки, будто у антиагрессивных стран нет достаточных сил, чтобы сдержать агрессию, делался "логический" вывод о необходимости соглашения с агрессорами и уступок им. "Невежественный вздор,- пишет Рандольф Черчилль,-который мололи в это время люди вроде Болдуина, Макдональда, Чемберлена, Хора, Саймона, Галифакса и Идена, а также газета "Тайме", состоял в том, что занятие Англией твердой позиции где бы то ни было автоматически приведет к вой не, к которой мы не готовы. Эти широко распространенные разговоры неизбежно докладывались диктаторам и, естественно, поощряли их на новые выступления. За явление Болдуина, что "санкции, если они будут эффективны, неизбежно приведут к войне", повторялось во всех пораженческих салонах и коридорах. Подобные блюда изо дня в день элегантно сервировались на страницах "Тайме"".

Рядовые англичане не заметили, как во время парламентских дебатов по поводу проекта Хора - Лаваля Болдуин не только заявил, что этот проект "абсолютно и целиком мертв и что правительство безусловно не на мерено пытаться возродить его", но вслед за этим добавил, что "в последний раз правительству было позволено взять на себя обязательства по коллективной безопасности". Остин Чемберлен тогда же подчеркнул, что нужно продолжать переговоры в поисках компромисса, который был бы лучше того, который придумал Хор. Речь, таким образом, уже тогда шла о продолжении прежней политики "умиротворения".

Между тем антиагрессивные силы в то время были в состоянии обуздать агрессоров. Гарантией этому являлись готовность СССР принять участие в коллективных мерах безопасности и желание многих членов Лиги Наций (ее решение о нападении Италии на Эфиопию убедительно это продемонстрировало) не допустить возникновения новой мировой войны. Наконец, победа над фашистским блоком во второй мировой войне показала неоправданность пораженческих настроений английского правительства в середине 30-х годов.

Возникает важный вопрос: что думал на этот счет новый министр иностранных дел? Ответ может быть дан совершенно определенный: он был согласен с внешнеполитическим курсом своего правительства. "И пресса, и общественное мнение,- пишет Деннис Барденс,- приветствовали его назначение в надежде, что оно будет означать прекращение старой политики. В действительности это было иллюзией... Иден продолжал действовать как охотно исполняющий свои обязанности слуга правительства, лояльно несущий свою ответственность... и не предпринимающий ничего без самых тщательных консультаций с заинтересованными министрами".

Молодой политик прекрасно понимал, что он сможет оставаться министром иностранных дел только в том случае, если будет преданно служить своей партии. А за годы своей пусть не очень долгой, но весьма насыщен ной событиями карьеры он научился это делать и делал с явным удовольствием, тем более что обладал натурой человека, созданного играть вторые роли, претворяя в жизнь чужие планы.

Почти сразу после получения высокого назначения Иден пишет для внутреннего пользования правительства ряд документов, четко выявляющих его политическую линию. "Взвесив все, - резюмировал он, - я высказываюсь за то, чтобы попытаться прийти к соглашению с Германией... Мы обязаны быть готовыми сделать уступки Германии, причем ценные для нее уступки, если мы хотим, чтобы они достигли своей цели. Но эти уступки должны быть предложены как часть окончательного урегулирования, которое включало бы некоторое дальнейшее ограничение вооружений и возвращение Германии в Лигу Наций". Что это, как не классическая программа реализации политики "умиротворения" нацистской Германии? И, вероятно, сам Иден чувствовал это, когда, процитировав в своих воспоминаниях документ, он записал: "К тому времени я от случая к случаю употреблял слово "умиротворение" в речах или записках для Форин оффис". Свидетельство весьма значительное.

Первым актом "умиротворения" агрессоров, осуществленным Иденом на посту министра иностранных дел, было обеспечение невмешательства заинтересованных сторон, когда нацистская Германия осуществляла ремилитаризацию Рейнской области. Все буржуазные историки и даже сам Иден признают, что проводившийся Лондоном и Парижем курс "умиротворения" итальянского фашизма убедил Гитлера, что теперь, в начале 1936 года, настал и его час и он может, не опасаясь противодействия со стороны Англии и Франции, ввести свои войска и ремилитаризировать Рейнскую область. Это означало грубейшее нарушение не только Версальского, но и Локарнского договоров.

По Версальскому мирному договору Германии запрещалось содержать воинские части и строить военные сооружения на территории между Рейном и франко- бельгийской границей и на 50-километровой полосе по правому берегу Рейна. Это положение было включено в договор как одна из гарантий безопасности Франции от германского нападения. И действительно, эта мера серьезно улучшала стратегические позиции Франции. А ей приходилось всерьез тревожиться за свою безопасность, ибо фашистская Германия, одержимая жаждой реванша, на 30 млн. человек превосходила Францию по количеству населения и обладала гораздо более мощным военно-промышленным потенциалом.

7 марта 1936 г. Германия двинула свои войска в Рейнскую зону и вывела их на границу с Францией.

Отдавая себе отчет в том, что если Париж и Лондон встанут на защиту договорных прав (а они должны бы ли это сделать по юридическим мотивам и соображениям элементарного здравого смысла), то Германии придется тут же капитулировать, нацисты бросили правительствам Англии и Франции приманку. Они предложили под писать на 25 лет пакт о ненападении между Германией, Францией и Бельгией, заключить двусторонние пакты о ненападении с восточными соседями Германии (но не с СССР) и пообещали вернуться в Лигу Наций. При этом было подчеркнуто, что рейнская акция имеет и антисоветский аспект, поскольку она осуществлена как бы в ответ на советско-французский пакт о взаимопомощи.

Акция Германии была неожиданной для мирового общественного мнения, но не для английского правительства. Его посол неоднократно доносил из Берлина, что такая акция готовится. В конце января 1936 года у Идена состоялась примечательная беседа с министром иностранных дел Германии Нейратом, прибывшим в Лондон в составе германской делегации на похороны английского короля Георга V. Даже в изложении Идена, сделанном после войны, беседа выглядит весьма странно. Иден поинтересовался намерениями Германии в отношении положений Локарнского договора (то есть тем самым и в отношении сохранения демилитаризованной Рейнской зоны) и удовлетворился туманными рассуждениями Нейрата об отсутствии спорных проблем между Германией и Францией. Крайне важно то, что английский министр не предупредил немца о заинтересованности Англии в сохранении положений Версаля и Локарно, касающихся Рейнской зоны, и не сказал, что Англия не допустит их нарушения. Такое умолчание, когда опасность нарушения Германией этих положений носилась в воздухе, было равнозначно молчаливому согласию с готовившейся германской акцией.

На следующий день Идена посетил французский министр Фланден и сразу же заговорил о Рейнской зоне. Его интересовал вопрос, какова будет позиция Англии, если Германия введет туда войска. Иден отказался дать ответ на этот резонный вопрос. Хотя Англия вместе с Италией была гарантом Локарно и, следовательно, должна была обеспечивать статус-кво на Рейне, он заявил, что положение в Рейнской зоне относится "прежде всего к компетенции французского правительства".

Поскольку французский МИД ставил этот вопрос и перед английским послом в Париже Клерком, Иден дал ему твердое указание ничего не говорить французам о возможной английской позиции. Стало ясно, что английское правительство заранее умывает руки.

И уж совсем недвусмысленно позиция английского правительства была сформулирована Иденом в записке членам кабинета от 14 февраля: "Было бы предпочтительнее для Англии и Франции заранее вступить в пере говоры с германским правительством о сдаче на определенных условиях наших прав в этой зоне, пока такая сдача все еще представляет ценность как предмет торга".

Обсудив создавшуюся ситуацию, Болдуин и Иден ре шили, что Лондон не поддержит никакой французской военной акции против Германии. То, что это уже было нарушением Англией ее обязательств по Локарнскому соглашению, не заботило ответственных собеседников. А когда встал вопрос об англо-французских штабных переговорах, Болдуин предупредил Идена, что они не нравятся консервативным членам парламента: "Ребята не хотят их".

Английское правительство, парламент, печать прилагали немалые усилия, чтобы оправдать в глазах широких масс страны агрессивные действия Германии, изображая их вполне обоснованными и справедливыми. "В конце концов,- восклицал лорд Лотиан,- немцы идут на свой задний двор". Известный обозреватель-международник, член парламента Гарольд Никольсон записал по этому поводу в своем дневнике: "Со всех сторон только и слышишь выражение симпатий к Германии".

Пресса подыгрывала Гитлеру, рекламируя сделанные им предложения таким образом, что читатель должен был воспринять их как серьезное стремление нацистского фюрера укрепить будущий мир. Журнал "Спектейтор" писал: "Важно начать переговоры по позитивным предложениям Гитлера". А "Тайме" утверждала, что ремилитаризация Рейнской зоны дает правительствам шанс перестроить международные отношения в Европе за ново.

"Шанс для перестройки" открыто связывался с антисоветской политикой. "В мирных предложениях Гитлера,- замечал "Спектейтор",- нет ничего несовместимого с концепцией, что Германия желает мира на Западе с целью обрести свободу действий на Востоке". Консервативный депутат палаты общин Роберт Бутби высказался еще более ясно, поставив все точки над "и". Люди, выступающие за безграничные уступки Германии, заявил он, питают надежду, что "придет день, когда мы добьемся, что немцы и русские будут воевать друг против друга".

Морально - политическая поддержка действий Германии сопровождалась в английской прессе антифранцузской пропагандой. Вероятно, это делалось потому, что акция Гитлера больше всего затрагивала безопасность франции, и ее правительство ожидало выполнения Лондоном своих обязательств по Версальскому и Локарнскому договорам. Подрыв стратегических позиций Франции являлся живым уроком английским правящим кругам, и они реагировали на него злобным раздражением по адресу Франции. Была и другая причина вспышки франкофобии в Англии. "На протяжении нескольких лет,- пишет Иден,- ряд моих коллег выражали недовольство по поводу того, что наши тесные отношения с Францией помешали нам достигнуть взаимопонимания с Германией". Короче говоря, английское правительство не прочь было пойти на крупные уступки нацизму за счет интересов Франции.

А Франция в эти дни имела право заявить: "Мы двигаем свои войска в Рейнскую область" - и потребовать, чтобы Англия последовала ее примеру. Таково было прямое обязательство Англии по Локарнским соглашениям. В Лондоне очень боялись, как бы не возникла такая ситуация. Там опасались не военного поражения Франции - ее армия в то время без большого труда могла бы выбить нацистские части с берегов Рейна. Английские правящие круги страшило то, что крах рейнской авантюры может подорвать фашистский режим в Германии, привести к его падению и приходу к власти левых сил.

Гарольд Никольсон, хорошо знавший настроения в парламенте и правительстве, размышляя об этом в своем дневнике, записал, что, если бы Англия и Франция ре шили выбить силой гитлеровцев из Рейнской зоны они, конечно, выиграли бы и вступили в Берлин. "Но что хорошего произойдет? - вопрошал он. - Это только означало бы коммунизм в Германии". Поэтому Никольсон считал, что у Англии был только один выход: "проглотить это унижение наилучшим образом и приготовиться к тому, что мы станем посмешищем для Европы".

7 марта немецкий посол в Лондоне Геш вручил Идену меморандум в связи с вводом войск в Рейнскую зону. Была суббота. Премьер-министр отправился накануне в свою загородную резиденцию Чекере, километрах в 60 от Лондона. По принятой в Англии традиции все, кто может, покидают Лондон на уикенд и возвращаются только в понедельник. Правительственная деятельность на два дня почти прекращается. Из этой традиции воз никла многократная гитлеровская практика предпринимать свои акции в субботу, чтобы на два дня задержать ответные меры.

Таким образом, Идену пришлось, не проконсультировавшись ни с кабинетом, ни с премьер-министром, самому занять определенную позицию. Он вызвал французского и итальянского послов и бельгийского поверенного в делах (в разное время, но в такой последовательности) и заявил, что французское правительство "не должно предпринимать ничего такого, что сделало бы положение еще более трудным". Если Иден, отнюдь не склонный к принятию самостоятельных решений, сделал столь ответственное заявление, это могло означать лишь одно: английское правительство заранее определило свою позицию, сводившуюся к невмешательству в агрессивную акцию Гитлера. Одновременно Иден обратил внимание французского посла на контрпредложения Гитлера, под черкнув, что они "произведут очень большое впечатление на общественное мнение". Это было прямое подыгрывание германским нацистам, пустившим свои "контр предложения" для дезориентации и деморализации своих противников. Лишь после этого Иден созвонился с Болдуином, поехал в Чекере и доложил о создавшейся ситуации. Премьер-министр одобрил все предпринятые им действия.

Знаменательно, что 9 марта в палате общин проходили дебаты по вопросам обороны. Это давало прекрасную возможность поговорить и о вводе немецких войск в Рейнскую область - ведь события там имели прямое отношение к безопасности и обороне Англии. Однако премьер-министр ухитрился даже не упомянуть в своей речи о том, что произошло два дня назад. Депутаты дружно последовали его примеру.

Могли ли правительства Англии и Франции дать отпор Германии и заставить ее убрать свои войска из рейнской зоны? Да, могли. Они располагали для этого необходимыми силами и средствами, тем более что Советский Союз с самого начала занял твердую позицию отпора агрессору. Председатель Совета Народных Комиссаров СССР В. М. Молотов прямо заявил об этом в интервью Шастэне - редактору французской газеты. Как сообщают советские исследователи М. Панкратова и В. Сиполс, цитируя Архив внешней политики СССР, 9 марта полпредство Советского Союза в Лондоне уведомило англичан, что, по мнению правительства СССР, "единственным достойным ответом Гитлеру явилось бы всемерное укрепление коллективной безопасности, включая и те меры принуждения в отношении Германии, на которые сочла бы возможным пойти Лига Наций".

Советский Союз в то время предлагал реальное средство, которое могло бы обуздать агрессора и обеспечить прочную безопасность Европы. Он выступал за тесное сотрудничество СССР, Англии и Франции. 2 апреля 1936 г., как свидетельствуют официальные документы, приводимые М. Панкратовой и В. Сиполсом, Советское правительство довело до сведения правительства Англии, что для спасения Европы "крайне необходимо возможно более тесное сближение в борьбе за мир между СССР, Францией и Великобританией". Москва подчеркивала, что "только срочное укрепление коллективной безопасности, готовой ответить на всякую новую агрессию Германии решительными действиями, может привести Гитлера к сознанию, что мир все-таки выгоднее, чем война".

Таким образом, в Лондоне не могло быть никаких сомнений относительно позиции Советского Союза. Но английские правящие круги оставались глухи к голосу здравого смысла. Они решили действовать иначе.

В записке, составленной в это время Иденом для членов кабинета, говорилось: "В наших интересах заключить с Германией далеко идущее и на возможно более длительный срок соглашение об урегулировании, пока еще Гитлер в настроении пойти на это". Английский кабинет одобрил предложение Идена. Итак, несмотря ни на что,- курс на генеральное соглашение с нацистской Германией. А для этого ее "умиротворение" должно продолжаться, и первой задачей в этом плане была легализация гитлеровской акции по ремилитаризации Рейнской зоны.

Но как же французы? Проглотят ли они без сопротивления резкое ухудшение своих стратегических позиций и не попытаются ли силой восстановить прежнее положение? Чтобы исключить такую возможность, Иден и Галифакс срочно отправились в Париж.

Комментируя эту поездку, некоторые из биографов Идена истолковали прикомандирование Галифакса как свидетельство недостаточного доверия к молодому министру со стороны Болдуина и "стариков". Поручая ему столь важную миссию - решение вопроса войны или мира, они, тем не менее, обеспечивали надзор за ним члена внутреннего кабинета. Несмотря на всю свою популярность в Англии и за рубежом, Иден во внутреннем кабинете пользовался намного меньшим влиянием, чем Галифакс.

Идену и Галифаксу удалось провести свою линию в Париже на совещании стран - участниц Локарнских соглашений. Ту же линию Иден отстоял и на сессии Сове та Лиги Наций, собравшегося в Лондоне 14-17 марта для рассмотрения жалобы Франции и Бельгии на на рушение Германией Версальского и Локарнского договоров. Совет признал, что Германия нарушила договоры, и этим ограничился. Выступление в Совете советского наркома М. М. Литвинова, разоблачившего агрессивные внешнеполитические планы германского фашизма и за явившего о готовности СССР "принять участие во всех мероприятиях, которые будут предложены Совету Лигилокарнскими державами" и которые "будут приемлемы для других членов Совета", не встретило поддержки. Никаких мер предложено не было. Об этом позаботились прежде всего английские представители.

Обеспечив таким образом по существу легализацию и поддержку германской акции, лондонское правительство сочло, что нужно обсудить вопрос и в парламенте, не опасаясь нежелательной для себя реакции.

Лишь через 19 дней после событий палата общин занялась обсуждением ситуации, возникшей в связи с ремилитаризацией Рейнской области. К этому времени германские войска уже не только вполне утвердились, но и закрепились на обоих берегах Рейна. Дебаты открылись речью Идена. Он заявил, что целью английского правительства в создавшейся ситуации является, "во-первых устранить опасность войны, во-вторых, создать условия, при которых переговоры могли бы иметь место, и в-третьих, обеспечить успех этих переговоров с тем, чтобы они могли укрепить коллективную безопасность". Далее должна быть создана "более счастливая атмосфера, позволяющая провести более широкие переговоры по экономическим аспектам вооружений, что является незаменимым для обеспечения умиротворения Европы". Как эти слова были далеки от истинных намерений!

На самом деле английское правительство имело в виду снять для себя опасность военного столкновения с Германией, организовав ее нападение на страны, находящиеся к востоку. А это совсем не равнозначно понятию "устранение опасности войны". Да и для себя Англия не устранила эту опасность, она лишь усилила тяжесть войны, с которой столкнулась всего через три с полови ной года. Как справедливо отметил английский историк Чарльз Уэбстер, именно ремилитаризация Рейнской зоны явилась "актом, который делал будущую войну неизбежной". Утверждение же о том, что намечавшаяся сделка с Гитлером должна была "усилить коллективную безопасность", является образцом английского политического лицемерия, ибо политика "умиротворения" была антиподом, отрицанием политики коллективной безопасности. К этой же категории относятся и слова об "умиротворении" Европы, которые должны были маскировать линию на "умиротворение" фашистских государств.

Палата общин, не исключая и ее лейбористскую часть, в целом одобрительно отнеслась к положениям, выдвинутым Иденом. Выступавшие подкрепили их рас суждениями о том, что не следует применять к Германии никаких санкций, а французов нужно предупредить, чтобы они не рассчитывали на поддержку Англии, если попытаются силой выдворить немецкие войска с берегов Рейна. Об этом безапелляционно заявил Невиль Чемберлен, подводивший итог дебатам от имени правительства.

В Берлине ликовали. Очередная нацистская авантюра увенчалась успехом, политические и стратегические позиции фашизма стали более прочными. А Дж. П. Тэй лор позднее заметил, что 7 марта было "последним шансом, когда Германия могла быть остановлена без всех страданий и жертв большой войны". И если это не было сделано, то только по вине английского правительства. Рандольф Черчилль следующим образом сформулировал итоги деятельности этого правительства в связи с ремилитаризацией Рейнской области. "Мы,- писал он,- миновали еще один верстовой столб на дороге к войне, по которой... нас гнали Болдуин, Макдональд, Чемберлен, Хор, Саймон, Галифакс и Иден".

Благоприятную ситуацию использовал и итальянский фашизм. Муссолини продолжал свое разбойничье дело, стремясь поскорее завоевать всю территорию Эфиопии. Итальянские чернорубашечники не останавливались перед самыми зверскими методами ведения войны. Бы ли применены газы. Итальянские самолеты умышленно бомбили госпитали.

Усилия же английской стороны в это время были направлены на то, чтобы не допустить закрытия Суэцкого канала для итальянских судов и методом затяжек предотвратить применение к Италии нефтяных санкций. Это было продолжение прежней линии заискивания пе ред фашистским диктатором.

Еще 6 января 1936 г. Иден, только что приняв портфель министра иностранных дел, уверял итальянского посла, что утверждения печати о его антиитальянских настроениях совершенно не соответствуют действительности, так же как и слухи о его "каких-то острых личных расхождениях" с Муссолини, и в заключение выразил готовность сотрудничать с дуче.

5 мая итальянские войска заняли Аддис-Абебу и вскоре оккупировали всю Эфиопию. Хайле Селассие от правился в эмиграцию в Англию, где был принят более чем прохладно.

Ход событий поставил вновь вопрос о санкциях против агрессора. И здесь английское правительство проявило подчеркнутое усердие по отмене введенных Лигой Наций экономических санкций против Италии. Его не смущало то обстоятельство, что санкции были введены официально по предложению Англии, что они должны были остановить агрессию, но не достигли этой цели, что, предлагая отменить санкции, Лондон делает поворот в своей политике на 180 градусов.

6 мая Остин Чемберлен в палате общин потребовал отмены санкций. Через месяц Невиль Чемберлен в нашумевшей речи в "клубе 1900 года" заявил, что продолжение политики санкций представляется ему "чистым безумием".

После этого вступил в игру Иден. Именно он, пользовавшийся репутацией поборника Лиги Наций и участвовавший ранее в принятии решения о санкциях, 18 июня объявил и "объяснил" в палате общин решение английского правительства отменить санкции против Италии. Годами он произносил многочисленные речи в пользу коллективной безопасности, а теперь открыто выступил против мер, направленных к достижению этой цели.

"Правительство его величества, - возвестил Иден палате общин, - после тщательного взвешивания и по совету, который я как министр иностранных дел счел своим долгом дать ему, пришло к заключению, что больше нет смысла продолжать осуществлять эти меры как средство давления на Италию".

Он не погнушался привести избитый аргумент о том, что санкции приведут к войне, которая "не ограничится пределами Средиземного моря". Это был заведомый обман, ибо еще в декабре 1935 года правительства Турции, Греции и Югославии дали Англии обязательство выступить на ее стороне, если Муссолини совершит "акт бешеной собаки", то есть ответит на санкции объявлением войны Англии. Против этой комбинации держав, за спи ной которых стояли другие члены Лиги Наций, никакая "бешеная собака" не рискнула бы выступить.

Возмущение представителей лейбористов в палате вы разил Гринвуд, заявив, что предложение Идена - "предательство Лиги Наций". Другие депутаты кричали: "Позор!", "В отставку!". Лейбористская партия опубликовала по этому поводу манифест под названием "Вели кое предательство". Так выявилось истинное лицо Ан тони Идена.

В середине 30-х годов в Европе развернулось движение Народного фронта, явившееся реакцией со стороны народов на наступление фашизма в ряде стран, на возрастание опасности новой войны и политику "умиротворения" агрессоров, практикуемую правительствами Англии, Франции и США. Вокруг рабочего класса объединялись мелкая буржуазия, интеллигенция и некоторые буржуазно-либеральные круги. В 1936 году в результате парламентских выборов пришли к власти правительства Народного фронта во Франции и Испании. Фашизм тем самым получил сильный отпор. В июле 1936 года монархо - фашистская реакция и военщина в Испании подняли мятеж против законного правительства. С самого начала мятежники действовали в теснейшем союзе с германским и итальянским фашизмом. Поддержка фашистских бунтовщиков вскоре превратилась в прямую военную интервенцию Германии и Италии против Испанской Республики.

Для правящих кругов Англии и Франции создалась сложная ситуация. Победа мятежников и интервентов таила в себе серьезную опасность для этих стран. Под угрозой оказались их интересы на Средиземном море и в Северной Африке. Победа фашизма в Испании при по мощи извне сделала бы в будущем эту страну естественным союзником Германии и Италии против Англии и Франции. Безопасность английской крепости в Гибралта ре и всего морского пути через Средиземное море в Юго- Восточную Азию ставилась в зависимость от благорасположения фашистских держав. А Франция попадала в клещи враждебных ей сил со стороны Рейна, альпийской границы и Пиренеев.

В то же время разгром фашистского мятежа в Испании и сохранение правительства Народного фронта рез ко ослабили бы реакционные силы в Европе вообще и в Англии и Франции в частности и повели бы к серьезному упрочению левых сил. Этого правящие круги обеих стран допустить не могли. Классовые интересы четко определили линию поведения английского и французского правительств в отношении революционно-освободительной войны в Испании. И Лондон, и Париж в ущерб интересам своих народов предпочли поддержать фашизм против социализма. "Умиротворение" фашистских держав перерастало в прямую поддержку их агрессии на европейском континенте.

Обоснованием такой позиции служило утверждение, что любые другие действия в отношении испанских событий повлекут за собой общеевропейскую войну. Тезис не новый. "Умиротворители" привыкли запугивать народ войной, чтобы он принял их политику. С таким аргументом мы встречались и при организации невмешательства в итальянскую агрессию в Эфиопии.

Между прочим, эту концепцию опровергают события, относящиеся к самой войне в Испании. В 1937 году итальянские подводные лодки начали топить нейтральные, не исключая и английские, торговые суда в Средиземном море. Подводное пиратство поставило под угрозу английкие военно -морские позиции там, а также права других стран. В связи с этим в сентябре 1937 года в Нионе на Женевском озере состоялась международная конференция, которой понадобилось всего 48 часов, чтобы договориться о мерах по борьбе с фашистскими пиратами. Результаты сказались мгновенно. Нападения итальянских подводных лодок на торговые суда прекратились. Указанные меры не только не вызвали опасность возникновения войны, но, наоборот, послужили делу мира.

Английские консерваторы - хитроумные политики. Они изобрели такой способ поддержки фашизма в Испании, который многими не искушенными в политике людьми воспринимался как выражение нейтралитета в отношении происходивших там событий. Было выработано "соглашение о невмешательстве" в испанские дела, которое подписали 27 стран. Соглашение предусматривало запрещение экспорта и транзита оружия и военных мате риалов в Испанию. С первого взгляда это могло выглядеть как возможность для испанского народа без вмешательства извне, самостоятельно решить свои проблемы. Но то была лишь обманчивая внешность, за которой скрывалось хитроумное средство содействия удушению испанской революции.

Во-первых, речь шла о грубом нарушении международного права. Член палаты общин Адаме говорил в октябре 1936 года: "Испанское правительство не пользуется даже элементарной возможностью, предусмотренной международным правом, приобретать оружие за границей", Во-вторых, лишая испанское правительство зарубежных источников получения оружия, в то время как фашистские мятежники снабжались немецким и итальянским оружием, политика "невмешательства" объективно решала задачу содействия фашизму в удушении Испанской Республики. В этом отношении "невмешательство" в испанские дела было сродни эмбарго на поставки оружия в Эфиопию, которое английское правительство го дом раньше практиковало в ходе итало-эфиопской войны. Лондон проявил инициативу и первым ввел эмбарго на продажу оружия Испании, даже не получив заверений, что другие правительства последуют его примеру.

Английское правительство действовало так, чтобы заложить основы для будущего сотрудничества с фашистским правительством, которое могло прийти к власти в Испании. "Иден, - замечает Рис-Могг, - как свидетельствуют его речи, относящиеся к тому времени, был озабочен тем, чтобы не сделать чего-либо такого, что могло бы настроить враждебно правительство Франко, если оно в конце концов консолидирует свою власть".

Однако в Лондоне отнюдь не стремились рекламировать свой приоритет в выработке политики "невмешательства", уступая сию сомнительную честь французскому правительству социал-демократа Леона Блюма. Английские историки и поныне утверждают, что инициатором этой политики был Париж. Иден также не преминул упомянуть об этом в своих мемуарах. А в действительности "невмешательство" родилось на Даунинг-стрит.

Известно, что вначале Париж по инициативе прогрессивного деятеля - министра авиации Пьера Кота намеревался разрешить республиканскому правительству Испании приобретать оружие во Франции. Затем Блюм был приглашен в Лондон, где ему пришлось отказаться от это го и согласиться выступить с предложением о "невмешательстве" в испанские события. Английский прогрессивный журнал "Лейбормансли" писал в январе 1937 года: "Не является секретом, что предполагаемая политика Блюма, политика "невмешательства" в дела Испании, в действительности была изобретена национальным правительством и навязана Блюму".

Тем не менее было бы, конечно, неверно недооценивать "вклад" французского правительства в дело удушения испанской революции. Не только Франция, но и США активно проводили линию попустительства фашистскому международному разбою. "Личное убеждение Идена, - пишет Рис-Могг, - что "невмешательство" является наилучшей практической политикой, подкреплялось поддержкой этой политики со стороны правительства США".

Советский Союз принял вначале участие в работе "комитета по невмешательству", который заседал в Лондо не под председательством лорда Плимута. Советское правительство исходило из того, что республиканцы смогут подавить фашистский мятеж, даже не получая помощи извне. Поэтому задача состояла в том, чтобы использовать комитет для недопущения вмешательства Германии и Италии в испанские дела. Когда же СССР убедился, что комитет служит лишь прикрытием германо - итальянской интервенции, он заявил, что не может считать себя связанным "соглашением о невмешательстве" больше чем другие его участники. К этому времени характер "невмешательства" вполне определился.

Поскольку Советский Союз, верный ленинскому принципу пролетарского интернационализма, выступил в поддержку прогрессивных революционных сил испанского народа, это не могло не повлечь за собой усиления враждебности к нему со стороны английского правительства. Гарольд Никольсон, отметив в августе 1936 года, что война в Испании провела размежевание между правы ми и левыми силами в Европе, поставил вопрос: "Каким путем мы идем?" - и дал ответ: "Прогерманские и антирусские тенденции консерваторов будут укреплены и увеличены". И это в условиях, когда угроза новой мировой войны с каждым днем нарастала.

Активизация фашизма в подготовке к войне вызывала глубокую озабоченность всех народов, в том числе и английского. Война в Испании вызвала четкое размежевание различных социальных сил в стране. Передовые, прогрессивные англичане выступили в поддержку справедливой антифашистской борьбы испанского народа. Им противостояли реакционные силы: различные профашистские круги, монополии, их политическая организация - консервативная партия и правительство, сформированное этой партией. Раскол страны на два антагонистических лагеря стал фактом. Не многие международные события влекли за собой подобное размежевание.

Реакционные силы шумно афишировали свои симпатии к испанскому фашизму и лидеру мятежников генералу Франко. Консерватор Пейдж Крофт заявлял: "Я считаю генерала Франко доблестным христианским джентльменом и верю его слову". Его коллега Арнольд Вильсон громогласно выражал надежду, что "господь поможет Франко победить в Испании, и чем скорее это произойдет, тем лучше". Даже Уинстон Черчилль, лучше других чувствовавший угрозу английским интересам со стороны Германии и Италии, в начале испанских событий выступил в поддержку испанских мятежников, которых квалифицировал как "патриотические, религиозные и буржуазные силы, действующие под руководством армии и поддерживаемые сельским населением во многих провинциях". Видя важную заслугу мятежников в том, что они вы ступают против попыток "установления коммунистического режима", Черчилль через год потребовал признания Англией франкистского правительства.

Правое руководство профсоюзов и лейбористской партии официально поддержало правительственную политику "невмешательства". Однако боевые прогрессивные эле менты в этих организациях активно выступили против. Их выступления становились все более энергичными по мере того, как жизнь разоблачала истинный смысл "не вмешательства".

Наиболее последовательными союзниками испанских борцов за свободу стали английские коммунисты. В числе тех, кто заявлял о своей солидарности с республиканской Испанией, были лучшие представители английской интеллигенции и определенная часть людей, придерживающаяся буржуазно-либеральных взглядов. В стране создавались общественные организации помощи испанским борцам за свободу. Интернациональные чувства английских трудящихся нашли свое выражение в том, что 2000 англичан отправились в Испанию и в рядах интернациональной бригады с оружием в руках сражались против фашизма.

Подобная реакция английского народа на войну в Испании лишь усилила стремление консервативного правительства помочь фашизму прийти к власти на Пиренейском полуострове. Ответственность английских правящих кругов за то, что трехлетняя война в Испании закончилась установлением фашистской диктатуры, бесспорна и очевидна. Еще в 1937 году "Лейбормансли" писал, что "действительным преступником, предавшим демократию и мир открытой фашистской агрессии в Испании, является национальное правительство". Много лет спустя историк А. Дж. П. Тэйлор, отнюдь не коммунист, пришел к тому же выводу: "Английская и французская политика, а не политика Гитлера и Муссолини решила исход гражданской войны в Испании".

А руководил английской внешней политикой в это время Антони Иден. Ни он сам, ни его биографы, ни прочие историки не отмечают каких-либо расхождений у Идена с другими членами правительства по поводу отношения к испанским событиям. И это не случайно. Именно Антони Иден, как подчеркивает Тэйлор, "добился того, чтобы Лига Наций покинула Эфиопию, согласился на реоккупацию Гитлером Рейнской области без сколько - нибудь серьезного протеста и проявил инициативу в организации притворства, осуществляемого "комитетом по невмешательству"".

Все эти акции стимулировали агрессивность фашистских держав. Гитлер и Муссолини, чувствуя не только безнаказанность, но и поощрение, официально заявили о единстве своих целей и о намерении обеспечить единство действий для их достижения. 25 октября 1936 г. был оформлен военно-политический блок между Германией и Италией, известный как "ось Берлин - Рим". По соглашению между двумя фашистскими правительствами Германия признавала захват Италией Эфиопии, устанавливалась общая линия обеих стран в "комитете по невмешательству" в испанские дела, подтверждалось признание ими правительства Франко и намечались меры по оказанию ему помощи. Кроме того, были разграничены сферы экономического проникновения на Балканах и в придунайских странах. То был первый этап в сколачивании блока фашистских агрессоров для подготовки развязывания второй мировой войны. Вскоре "ось Берлин - Рим" была дополнена антикоминтерновским пактом, подписанным Германией и Японией в ноябре 1936 года, к которому через год присоединилась и Италия.

Сплочение агрессоров должно было бы поостеречь "умиротворителей". Но они сделали лишь вывод о том, что для достижения "общего урегулирования" следует пойти по пути дальнейших уступок фашизму. "Непосредственным результатом гражданской войны в Испании,- констатирует Тэйлор, - было то, что английские государственные деятели бросились искать благосклонности Муссолини".

Иден провел ряд мероприятий с целью укрепления контактов с Римом, стремясь любой ценой убедить Муссолини, что в Лондоне относятся к нему с пониманием и дружески, что не следует придавать значения досадному эпизоду с санкциями, тем более сейчас, когда они отменены по настоянию Англии.

Британское правительство было весьма встревожено тем, что Италия перебросила в Испанию несколько дивизий, которые под видом "добровольцев" сражались против республики. В Лондоне понимали, что это делается не бескорыстно, и очень боялись, как бы итальянское правительство не заставило Испанию расплатиться за такую "помощь" принадлежащими ей в Средиземном море Балеарскими островами или какой-либо другой частью испанской территории. Это резко изменило бы положение на Средиземном море в пользу Италии и к невыгоде Англии. Подозрения в Лондоне усиливались и тем, что Италия развернула в прессе антианглийскую кампанию.

В английском правительстве бытовало мнение, что после отмены санкций отношения с Италией можно улучшить, сделав ей определенные уступки, на которые Муссолини ответит взаимностью. И вот в июле 1936 года Иден провозгласил в палате общин: "Мы считаем закончившимся период напряженности в Средиземном море". Благожелательной реакции из Рима не последовало.

В начале ноября Иден сделал новую попытку. Он за явил в парламенте, что Англия имеет важные интересы на Средиземном море и признает существование аналогичных итальянских интересов. "В прошедшие годы интересы обеих стран в Средиземном море скорее дополняли друг друга, чем вызывали противоречия". Почему и на будущее не сохранить такие же отношения! "Должно быть возможным, - заключил Иден, - для каждой страны продолжать поддерживать свои жизненные интересы в Средиземном море, не только не конфликтуя друг с другом, но даже извлекая взаимную выгоду". Это было прямое и открытое предложение фашистской Италии сотрудничества в этом районе земного шара.

Затем последовали активные переговоры между Иде ном и итальянским послом в Лондоне Гранди, из которых стало ясно, что и Муссолини не прочь заключить "джентльменское соглашение" с Англией.

Теперь встревожились французы. Опять Лондон ведет сепаратные переговоры за их спиной с одним из противников Франции. Французский посол в Лондоне Корбон обратился за разъяснениями к Идену. Тот "успокоил" его ничего не значащими заверениями и пообещал держать в курсе переговоров с Италией.

В ходе этих переговоров Гранди добивался признания Лондоном "законности" захвата Эфиопии, а Иден проявлял большую озабоченность относительно того, как бы Муссолини не завладел Балеарскими островами. Англи чане не могли так сразу согласиться на требование итальянцев, еще свеж был в памяти прошлогодний кризис в связи с планом Хора - Лаваля. Но, чтобы продемонстрировать фашистам, что все придет в свое время, английское правительство отозвало охрану своей миссии в Аддис-Абебе, а Иден заверил Гранди, что он готов "рассмотреть проблему Эфиопии отдельно". "Посол, - записал Иден, - после этого ушел в хорошем настроении".

В свою очередь, итальянское правительство согласилось дать обещание, что оно не намерено захватывать испанские территории, и к январю 1937 года "джентльменское соглашение" состоялось. По поводу названия впоследствии острили: для заключения "джентльменского соглашения" должны быть налицо по крайней мере два джентльмена.

Соглашение констатировало наличие жизненно важных интересов Англии и Италии в Средиземном море, говорило об их "совместимости", содержало обязательство уважать взаимно эти интересы и сохранять статус-кво. Иден впоследствии утверждал: "Мы ничем не поступились, чтобы получить это соглашение". Это далеко не так. Заключив соглашение с Муссолини, Англия как бы реабилитировала все агрессивные деяния итальянского фашизма, официально признала неправильными действия Лиги Наций и собственную официальную позицию в от ношении Италии в связи с ее нападением на Эфиопию. Лиге Наций и престижу Англии был нанесен еще один удар, а итальянский фашизм вновь получил морально- политическую поддержку. Это была демонстрация отрицания идей коллективной безопасности и свидетельство готовности продолжать линию на "умиротворение" Муссолини и Гитлера.

Не прошло и недели, как Муссолини нарушил соглашение. Без согласования с лондонскими партнерами он отправил в Испанию дополнительно 4000 "добровольцев". А это было чревато нарушением статус-кво, о под держании которого "джентльмены" только что торжественно договорились. Не прекратилась и антианглийская, инспирируемая итальянским фашизмом пропаганда, хотя в соглашении было записано, что стороны будут "противодействовать любой деятельности, способной причинить ущерб добрым отношениям" между ними.

Но и тогда Иден пытался защищать Муссолини. Это, как он впоследствии признал, "свидетельствовало, что я был... слишком услужлив в отношении фашистского диктатора". Что верно, то верно!

Международные отношения продолжали ухудшаться Весной 1937 года осложнилось и положение Идена в правительстве. Ушел на покой его покровитель Стэнли Болдуин. Утрату личного престижа, понесенную в связи с провалом плана Хора - Лаваля, Болдуин в известной мере восстановил. Он занял твердую позицию в конституционном споре с королем Эдуардом VIII. Король намеревался жениться на дважды разведенной американке Симпсон. Консерваторы во главе с Болдуином выступили с резкими возражениями против такого брака, заявляя, что он уронит достоинство монархии. Король, поставленный перед выбором между троном и любовью, предпочел любовь. 12 мая 1937 г. состоялась коронация нового короля под именем Георга VI, и, как замечает английский историк, на торжестве "Болдуина приветствовали почти так же, как королевскую чету". На этом взлете популярности престарелый премьер-министр и решил отойти от дел.

Новым главой правительства стал Невиль Чемберлен, давно уже пользовавшийся в консервативной партии сильным влиянием и считавшийся наследником Болдуи на. Хотя Чемберлену исполнилось уже 68 лет (он был только на два года моложе Болдуина), но он был чрезвычайно активен и деятелен. Будучи весьма ограниченным человеком, Чемберлен, как все посредственности, вознесенные случаем на большую высоту, твердо уверовал в собственную гениальность. В отличие от Болдуина, дававшего министрам большую свободу, он решил, что политическую линию во всех областях правительственной деятельности будет формулировать сам, а министры должны стать лишь точными исполнителями его предначертаний.

Свое главное внимание Чемберлен решил уделить внешней политике. Отмечено, что английские политические деятели, и способные, и, еще более, неспособные, имеют неодолимое тяготение к внешней политике. Может быть, это объясняется слабым чувством ответственности и тем, что внешнеполитическая сфера сулит им максимальное удовлетворение личного честолюбия и тщеславия. Как вспоминает Иден, однажды Болдуин сказал ему, что "из его двадцати коллег вряд ли найдется более одного, желающего быть министром труда; остальные девятнадцать считают, что они рождены быть министрами иностранных дел". Невиль Чемберлен был в числе девятнадцати.

Иден рассказывает, что однажды в его присутствии Остин Чемберлен в ответ на рассуждения Невиля по по воду положения в Европе сказал: "Невиль, ты должен помнить, что ничего не смыслишь во внешней политике". Как показало время, младший брат не внял совету старшего.

Старомодный человек - и не столько по внешности, сколько по убеждениям, он жил идеями и концепциями викторианской эпохи и не учитывал, что от былого могущества Англии уже не так много осталось. Поэтому ему редко удавалось соразмерять свои внешнеполитические замыслы с реальными, значительно сократившимися возможностями страны. Это болезнь всех британских премьер-министров периода упадка английского империализма, и она дорого обходится народу.

Ни разу после первой мировой войны в кабинете министров не было столько лордов, как в правительстве Чемберлена. Он не желал считаться с оппозицией либералов и лейбористов в палате общин. "Когда я выступаю в парламенте, - записал однажды Чемберлен в дневнике,- то, как говорил мне Болдуин, всегда создается впечатление, будто я смотрю на лейбористскую партию, как на грязь".

Задолго до ухода Болдуина Невиль Чемберлен тщательно продумал, как он будет действовать в качестве премьер-министра. Это касалось и внешней политики. Чемберлена не устраивала существовавшая система решения внешнеполитических вопросов, большая роль Форин оффис в подготовке таких решений с его веками сложившейся и тщательно отработанной процедурой про хождения дипломатических документов. Чемберлен от водил министерству иностранных дел второстепенную роль в осуществлении внешней политики страны. Он считал, что сам должен ее вырабатывать, принимать решения по принципиальным вопросам и сам же проводить их в жизнь. Для этого премьер-министр должен поддерживать непосредственные контакты с иностранными послами, обмениваться личными письмами с главами правительств и методом личных переговоров подготавливать и заключать с ними необходимые соглашения. И все это без консультации с министерством иностранных дел и его главой. На первый взгляд такая практика кажется абсурдной, но Чемберлен объяснял ее необходимостью ускорить решение внешнеполитических проблем и избе жать проволочек, которые Форин оффис неизбежно будет чинить, если ему доверить ведение таких дел. То, что в министерстве работают опытные сотрудники, прекрасно знающие все аспекты соответствующих проблем, умеющие вести дипломатические переговоры (а английская дипломатия действительно является самой опытной и квалифицированной в буржуазном мире) и, следователь но, могущие помочь избежать серьезных ошибок,- это в голову Чемберлену не приходило. Особенно он верил в свою способность вести личные переговоры с главами других правительств и обеспечить при этом выгодные для Англии результаты.

Еще в бытность свою министром финансов Чембер лен пытался прибрать к рукам Форин оффис, в частности в вопросе о назначении послов. Аппарат министерства иностранных дел официально является частью всей гражданской службы Англии, охватывающей всех государственных служащих страны. Гражданская служба построена по тщательно отработанной структуре, имеет свою систему отбора кадров, их продвижения по служебной лестнице, поощрения и т. п. Это весьма эффективно действующий в интересах английской буржуазии организм, весьма влиятельный в государственной жизни. Возглавлял гражданскую службу во времена Идена Уоррен Фишер, бывший одновременно постоянным заместителем министра финансов.

Не прошло и нескольких недель после занятия Иде ном поста министра иностранных дел, как Фишер (нельзя допустить, что это было сделано им без соответствующего указания Чемберлена) заявил ему, что отныне Иден должен через него докладывать премьер-министру свои предложения о новых назначениях по министерству. Это было требование, чтобы Иден признал за главой гражданской службы право подбора послов и посланников. Иден возмутился, последовал резкий разговор, и вопрос был представлен на разрешение премьер-министру Стэнли Болдуину. Однако Болдуин уклонился от принятия решения и посоветовал Идену обратиться к... Чемберлену. Лишь после серьезного разговора с Чемберленом Идену удалось отстоять свою самостоятельность в назначении послов и посланников.

Тогда же появились и другие признаки грядущих осложнений. Иден, например, помнил речь Чемберлена 10 июня 19-36 г., в которой тот назвал санкции против Италии "безумием". Такое заявление должно было исходить не от министра финансов, а от министра иностранных дел, а Чемберлен сделал его, даже не посоветовавшись с Иденом. 17 июня Чемберлен записал в дневнике: поступил так умышленно, ибо чувствовал, что партия и страна нуждаются в руководстве и в подтверждении того, что правительство не колеблется и не дрейфует без определенной политики... Я не посоветовался с Антони Иденом, ибо он был бы обязан умолять меня не говорить того, что я предложил... Он держался в связи с этим на сколько можно деликатно, но, конечно, верно то, что он не мог не пострадать в глазах общественного мнения".

Именно такую линию продолжал в отношении Идена новый премьер-министр, и она привела в конце концов к их разрыву.

Поскольку пропагандистская машина консерваторов, буржуазная английская историография и сам Антони Иден настойчиво распространяют на протяжении более трех десятилетий версию, будто Иден подал в отставку по соображениям "принципа" и из-за политических рас хождений с правительством Чемберлена, нам представляется целесообразным здесь же заявить, что подобная версия не соответствует истине. Некоторые буржуазные авторы из Англии и США также разделяют этот вывод. Например, Томпсон рекомендует не преувеличивать рас хождения между Иденом и Чемберленом, ибо как раз за два месяца до того, как он вышел из правительства, Иден заявил на заседании комитета по внешней политике, что "не существует вероятности близкой войны, а есть лучшие, чем когда-либо ранее, перспективы для умиротворения". Итак, эти слова были произнесены Иденом в самом начале 1938 года (в преддверии Мюнхена) и не перед случайной аудиторией, а в узком кругу официального органа палаты общин. Следовательно, они могут рассматриваться как выражающие политическую позицию Идена в то время. Эта позиция соответствовала позиции Невиля Чемберлена - и тот и другой делали ставку на "умиротворение" агрессивных держав.

Все источники, включая и мемуары самого Идена, единодушно говорят о том, что у Идена не было расхождений с Чемберленом по принципиальным вопросам внешней политики, по ее целям и задачам - "оба они вели дело к одному и тому же", как справедливо заме чает Барденс.

Идену пришлось уйти в отставку потому, что дипломатические акции Чемберлена многократно ставили его в унизительное положение. Может быть, он и согласился бы терпеть унижения, чтобы остаться на любимом посту, если бы эти унижения не были публичными. А о них знали не только все сотрудники Форин оффис, не только многие высшие чиновники правительственного аппарата, но и дипломатические представители других стран. Антони Идену пришлось крайними мерами отстаивать свое достоинство, чтобы сохранить к себе хотя бы какое- то уважение в собственном министерстве. Это была главная причина.

Вторым основанием для отставки было несогласие Идена (оно подкреплялось несогласием всего аппарата министерства) с тактико-дипломатическими приемами, применяемыми Чемберленом. Его доморощенная дипломатия была крайне наивной, она отвергала тщательно отобранные и отработанные временем и дипломатическим искусством методы и приемы ведения переговоров с иностранными державами и в конечном итоге ставила страну в затруднительное положение.

Внутри правительства образовалась "большая четверка" во главе с Чемберленом, решавшая внешнеполитические вопросы. Кроме премьера в нее входили Джон Саймон, лорд Галифакс и Сэмюэль Хор, которого давно уже без шума вновь ввели в состав кабинета. Чемберлен значительно охотнее прислушивался к мнению этих людей, чем к соображениям Идена.

По всем внешнеполитическим проблемам Чемберлен предпочитал советоваться не столько с министром иностранных дел, сколько с Горацием Вильсоном - главным промышленным советником правительства, пользовавшимся при решении государственных дел значительно большим влиянием, чем давал его официальный пост. Вильсон был близким доверенным человеком Чемберлена и убежденным сторонником политики "умиротворения". Он вел ряд важнейших дипломатических переговоров по поручению Чемберлена и пытался влиять на ход дел в министерстве иностранных дел.

Позднее стало известно, как Гораций Вильсон пытался забросить в Форин оффис специального информатора, который за спиной у Идена доносил бы в резиденцию премьер-министра обо всем, происходящем в министерстве. Было решено устроить своего человека на должность личного парламентского секретаря Идена.

В мае 1937 года прежний личный секретарь Роджер Ламли получил повышение - его назначили губернатором Бомбея в Индии. Строго соблюдаемой в английской государственной службе традицией является выдвижение за хорошую работу на более высокий и лучше оплачиваемый пост. Это делается несмотря на то, что руководителям учреждений, из которых уходят поощряемые, приходится привыкать к новым сотрудникам. Вместо Ламли Идену рекомендовали некоего Томаса. Через две недели после того, как новый личный секретарь приступил к исполнению своих обязанностей, его пригласили к себе Гораций Вильсон и Уоррен Фишер для весьма странного разговора. По словам Томаса, оба они были очень недовольны министерством иностранных дел и Робертом Ванситтартом - постоянным заместителем министра иностранных дел, ранее работавшим личным секретарем у Болдуина. "Они сказали мне, - рассказал впоследствии Томас, - что Ванситтарт - паникер, что он мешает по пыткам правительства завязать дружеские контакты с диктаторскими странами и что он имеет очень большое влияние на Антони Идена. По этой причине они активно поддержали идею, чтобы я, которого Гораций Вильсон хорошо знает, стал парламентским личным секретарем в министерстве иностранных дел, ибо это даст мне возможность помочь им навести мост между Даунинг-стрит, 10 и министерством иностранных дел и обеспечить лучшее взаимопонимание между двумя учреждениями". Томас отказался действовать за спиной у своего шефа.

В конце 1937 года Иден получил убедительное свидетельство того, что Чемберлен намерен решать крупнейшие внешнеполитические проблемы помимо своего министра и даже не ставя его в известность. В октябре в Форин оффис состоялся обед в честь премьер-министра Югославии, на который был приглашен и Уинстон Черчилль. Последний был свидетелем того, как во время обе да Галифакс мимоходом обронил, что он едет в Германию с "неофициальным визитом". "Галифакс сказал,- пишет Черчилль,- что Геринг пригласил его в Германию со "спортивным визитом" и что у него есть надежда встретиться с Гитлером. Он отметил, что говорил об этом с премьер-министром, который очень одобрил такую поездку, и потому он, Галифакс, принял приглашение". У Черчилля создалось впечатление, что Иден был неприятно удивлен и огорчен этим известием. Действительно, поездка Галифакса была организована даже без его ведома.

Охотничья выставка была лишь предлогом. В действительности Галифакс от имени английского правительства вел важнейшие переговоры с Гитлером. 19 ноября 1937 г. он обсудил с фюрером программу достижения всеобъемлющего англо-германского соглашения. Собеседники обменялись уверениями в том, что их правительства занимают неизменно враждебные позиции в отношении СССР. Затем Галифакс одобрительно ото звался обо всем, что до сих пор было проделано германским фашизмом в области внутренней и внешней политики. Англия стремится к сближению с Германией, сказал он, с тем чтобы затем обе страны совместно с Италией и Францией реорганизовали международные отношения в Европе.

Гитлер потребовал ликвидации Версальского мирно го договора и припугнул английское правительство "игрой свободных сил", то есть войной. Галифакс заявил о готовности Англии "исправить ошибки Версаля" за счет Данцига, Австрии и Чехословакии. Желательно только, чтобы все это было осуществлено без войны, что означало - путем договоренности с Англией. Тогда Гитлер заметил, что Англии следовало бы вернуть германские колонии. Это требование не застало Галифакса врасплох. Он ответил, что, по мнению Чемберлена, колониальный вопрос "может быть разрешен как часть генерального разрешения всех трудностей".

Таким образом, от имени английского правительства Гитлеру было дано согласие на "урегулирование" с Австрией, Чехословакией и Польшей и в принципе - на возврат германских колоний. Галифакс настаивал на скорейшем начале переговоров о заключении общего англо-германского соглашения. Гитлер уклонился от определенного ответа. Он видел, что политика "умиротворения" ведет к изменению баланса сил в пользу Германии и чем дальше будут отодвигаться переговоры с Англией, тем более прочными будут позиции Германии в таких переговорах.

Можно себе представить возмущение Идена, когда он узнал о содержании "охотничьих" бесед Галифакса в Германии. Получалось, что министра иностранных дел. отстранили от решения важнейших международных проблем.

После возвращения Галифакса английское правительство приступило к разработке конкретных предложений по всем аспектам "общего урегулирования" с Германией. В январе 1938 года уже был готов сводный документ, в котором были суммированы соображения различных департаментов к предстоящим переговорам. Эти соображения касались проекта западного пакта, ограничения вооружений, возвращения Германии в Лигу Наций, проблем Австрии и Чехословакии. Документ говорил также о "реорганизации Центральной Африки", чтобы удовлетворить колониальные требования Германии. Намечалось решение кардинальных проблем.

Позиция Форин оффис, то есть Идена, состояла в том, что рассмотрение колониального вопроса не должно иметь места до того, как будет начато обсуждение других аспектов "общего урегулирования", и что заранее не должно быть признано право Германии на возврат ей колоний. 24 января 1938 г. вопрос рассматривался комитетом по внешней политике английского правительства. В связи с этим в дневнике Кадогана появилась запись: "Иден не критиковал и поступил правильно. Сделал только одно замечание (и премьер-министр согласился с ним), что если мы пойдем на уступки в вопросе о колониях, то только если эти уступки составят часть общего урегулирования" (подчеркнуто Кадоганом. - В. Т.). 31 января Иден, Чемберлен, Вильсон и еще два крупных чиновника из Форин оффис вновь возвращаются к плану предстоящих переговоров с Гитлером. Чемберлен предлагает "сделать большой жест" и вернуть Германии Танганьику. Через месяц Невиль Гендерсон - посол Англии в Берлине изложил Гитлеру английские предложения об удовлетворении его колониальных аппетитов за счет Центральной Африки. Но, как доносил посол, тот "не проявил никакого интереса к предложениям о новом колониальном режиме в Африке".

Поведение Гитлера объяснялось просто. Он намеревался превратить в германские колонии территории ряда стран, расположенных к востоку и югу от Германии. Германия предполагала колонизировать Европу и меньше интересовалась Африкой, чем думали в Лондоне. Позднее Иден запишет, что еще в 1936 году он считал, что "Гитлеру нужны были колонии в Африке не как источник получения сырья и места для колонизации, а по соображениям мощи и престижа".

Новый, 1938 год начался для Форин оффис с того, что убрали Ванситтарта. Но, хотя широко распространена версия, будто это сделал Чемберлен, в действительности то была скорее работа Идена.

Существует мнение, что Ванситтарт не устраивал Чемберлена, ибо был противником политики "умиротворения". Это не так. Ванситтарт был известен своими антигерманскими настроениями. Он питал твердое убеждение, что Гитлер надувает английское правительство и ни одному его слову верить нельзя. Но из такой посылки Ванситтарт не делал вывода о необходимости изменения политики. Он был за соглашение с агрессивными странами, за их "умиротворение", но требовал осторожности, перестраховки, опасаясь, как бы Германия и Италия не надули своих "благодетелей".

Нет сомнений, что своих шефов Ванситтарт не устраивал не потому, что придерживался иных политических концепций, а что был сильной, волевой личностью, с установившимися взглядами на внешнеполитические проблемы. По своему положению постоянного заместителя министра иностранных дел он не только мог, но и обязан был давать советы и заключения своему министру, а время от времени и премьер-министру по всем проблемам, относящимся к компетенции Форин оффис. Обладая широкой эрудицией, большим умом и политическим чутьем, такой человек, разумеется, не мог прийтись по вкусу ни Идену, ни Чемберлену. Ванситтарт представлял начальству пространные, с обилием аргументов за писки. При обсуждении тех или иных вопросов он упорно отстаивал свое мнение.

Ванситтарт безусловно был сильнее своих министров, а это нравится далеко не всякому шефу. Да и как могло нравиться Идену, когда во время заседаний некоторые члены кабинета ворчали, что он "поет с голоса" своего заместителя. Если глава Форин оффис призывал к осторожности в переговорах с Германией, кое-кто поговаривал, что внешнюю политику делает не столько Иден, сколько Ванситтарт.

Еще в 1936 году Иден пришел к мысли, что лучше убрать этого человека из министерства куда-нибудь по дальше. Он договорился с Болдуином о назначении Ванситтарта послом в Париж. Это был весьма важный и почетный пост. Но Ванситтарт отказался от предложения. Иден просил Болдуина (который тогда еще был премьер-министром) повлиять на него, но нажим на Ванситтарта не подействовал.

Иден пришел к выводу, что нужно убрать своего заместителя при любых условиях. Задача облегчалась тем, что тогдашний премьер был того же мнения. Чемберлен настаивал на удалении Ванситтарта, но, как пишет Иден, "одного этого было бы недостаточно, если бы я не чувствовал, что это даст и другие положительные результаты".

Иден решил назначить вместо Ванситтарта его помощника Александра Кадогана. Кадоган был тоже умен, эрудирован, трудолюбив, но держался скромно, ненавязчиво. Он уже несколько лет работал вместе с Иденом, и тот считал его своим человеком. Как обнаружилось через несколько десятилетий, когда были опубликованы дневники Кадогана, он не был "чьим-либо" человеком, а просто делал карьеру, приноравливаясь к характеру любого начальника. И всех их в равной степени презирал. "Слабоумные пустомели! - писал Кадоган в дневнике.- Занимающиеся саморекламой безответственные дурачки! Как я ненавижу (подчеркнуто Кадоганом. - В. Т.) членов парламента! Они воплощают в себе честолюбие, предрассудки, бесчестие, корыстолюбие, беззаботную без ответственность, злобную лживость". Таково мнение об английских политических деятелях человека, всю жизнь проработавшего на высоких постах в Форин оффис, бывшего постоянным заместителем у таких министров иностранных дел, как Иден, Галифакс и Бевин, и регулярно общавшегося с премьер-министрами - Болдуином, Чемберленом, Черчиллем и Эттли.

Итак, было объявлено о назначении Александра Кадогана постоянным заместителем министра иностранных дел и о "повышении" Ванситтарта. Для этого был изобретен никогда ни ранее, ни позже не существовавший пост главного дипломатического советника при министре иностранных дел. В его задачу входило "давать советы министру по всем основным вопросам политики, относящимся к иностранным делам, которые будут переданы ему для этой цели". Формулировка емкая. Министр мог и не передавать такие вопросы на заключение своему главному советнику. И этой возможностью Иден пользовался. Должность превратилась в синекуру для Ванситтарта. Основной поток дел шел мимо него снизу, из отделов, через Кадогана к Идену; лишь отдельные доку менты для приличия посылались Ванситтарту. Его редко приглашали на совещания высших чинов министерства. Он занимал кабинет, обычно принадлежавший постоянному заместителю, но не имел в своем распоряжении ни каких помощников и сотрудников. По любому документу, который попадал к Ванситтарту, он готовил подробную записку, анализируя все "за" и "против". Иден и другие, кому предназначались такие записки, отмахивались от советов Ванситтарта, чему скрытно, но упорно способствовал Кадоган, питавший к нему лютую ненависть. Упорный был человек Ванситтарт; он выносил это положение до 1941 года, когда все же вынужден был удалиться в отставку.

Итак, Иден сделал своей правой рукой Кадогана, безусловно зная, что тот является убежденным сторонником политики "умиротворения" агрессивных стран. Это было особенно важно, учитывая ключевую роль занимаемого Кадоганом поста.

Постоянный заместитель министра в Форин оффис отвечает за обеспечение эффективного функционирования министерства, он несет ответственность передпарламен том за расходование средств, отпускаемых министерству, дает рекомендации о продвижении или увольнении сотрудников, принимает послов иностранных держав. Наиболее важная его обязанность - давать советы министру по всем вопросам внешней политики. Выполняя эту обязанность, заместитель формирует мнение и позицию своего политического руководителя по всем аспектам международных отношений. В случае, когда министром становится человек неподготовленный, малосведущий в международной жизни (например, Эрнест Бевин после второй мировой войны), он, по существу, является рупором постоянного заместителя и других старших чиновников министерства. Во многих случаях заместитель, не докладывая министру, дает прямые распоряжения отделам министерства или посольствам. У него сосредоточивается вся корреспонденция, поступающая от английских представительств за рубежом, от иностранных посольств в Лондоне и из отделов министерства. Заместитель определяет, какие из этих материалов будут посланы шефу и другим членам кабинета.

Естественно поэтому, что смена постоянного заместителя английского министра иностранных дел не прошла незамеченной. Германское посольство в Лондоне стара лось понять, что скрывается за назначением Кадогана. Собрав информацию по этому поводу, поверенный в делах Верман сообщил в Берлин: "Каких-либо определенных изменений в курсе внешней политики Англии в результате этих перемен в министерстве иностранных дел наверняка не следует ожидать в настоящее время, по скольку, как кажется, взгляды Кадогана в большой степени совпадают со взглядами Идена". Прогноз оказался верным.

Не успел Иден разобраться, стало ему легче от про изведенных перемещений или нет, как он сам оказался вынужденным покинуть Форин оффис.

Впервые возможность отставки Идена возникла в ян варе 1938 года. Сильно устав, Иден отправился отдохнуть на средиземноморское побережье Франции. Это тоже английская традиция. Политические деятели побогаче- Бивербрук, Болдуин, например, имели собственные виллы на французской Ривьере; те, кому средства не позволяли подобную роскошь, устраивались на времен ной, но тем не менее регулярно практикуемой основе. И на этот раз поблизости здесь отдыхали Уинстон Черчилль и Ллойд Джордж. Трое встречались, беседовали о политике. Иден играл в теннис, занимался греблей.

Отдых был приятным и спокойным, пока утром 14 января не последовал телефонный звонок из Лондона. Кадоган сообщил, что нагрянули события, о которых нельзя рассказать по телефону. Они требуют немедленно го возвращения в Лондон. Вечером Иден выехал в Париж. Из-за плохой погоды пришлось и дальше следовать поездом, в проливе штормило, и судно-паром, получив повреждения, пришвартовалось в Фолькстоне.

На причале уже ожидали Кадоган с помощником, которые привезли кучу важных документов. Знакомясь с ними в поезде, Иден сразу же понял, что его вызвали не зря. Оказывается, в отсутствие министра иностранных дел на имя Чемберлена было получено важное послание от президента США Франклина Рузвельта. Выражая тревогу по поводу быстрого ухудшения международных отношений, Рузвельт подчеркивал, что ряд малых и сред них европейских государств начинает ориентироваться на сближение с агрессивными странами. Эта тенденция может привести к утрате демократическими странами своего влияния, и поэтому ее необходимо как можно скорее пресечь.

Президент предложил одновременно с усилиями английского правительства договориться с Германией и Италией созвать конференцию, которая "подготовила бы для всех правительств предложение, приглашающее их принять важные принципы, подлежащие соблюдению в международных отношениях". Принципы эти должны предусматривать сокращение вооружений, равный до ступ к сырьевым материалам и соблюдение законов войны. Относительно Версальского мирного договора президент заявил, что "некоторые несправедливости после военной системы мира могут быть устранены". Рузвельт предупредил английского посла в Вашингтоне Рональда Линдсея, что ожидает ответ не позднее 17 января, и если он будет положительным, то немедленно приведет свой план в исполнение.

Акция весьма многозначительная! Без сомнения, президент США лучше, чем лондонские и парижские политики, разглядел, в каком направлении развиваются международные отношения. Однако Рузвельт не имел в виду в те дни организацию коллективного отпора агрессорам. Он рассчитывал наладить с ними новое "всеобщее урегулирование", но под эгидой не Англии, как хотел Чемберлен, а США. Президента не смущало то обстоятельство, что официальной американской политикой был тог да изоляционизм. Он намеревался энергично вмешаться в европейскую и мировую политику, перехватить у англичан инициативу сговора с агрессивными странами и оформить этот сговор усилиями американского правительства; отсюда его готовность изменить версальско - вашингтонскую систему (в известных пределах, конечно) в пользу Германии, Италии и Японии.

Получив американское предложение, Чемберлен и не подумал вызвать Идена, чтобы обсудить возможную позицию Англии. Более того, зная, что министр иностранных дел вот-вот возвратится, он не стал его дожидаться и, не посоветовавшись с членами кабинета, послал президенту не просто отрицательный, но резко отрицательный ответ.

Чемберлен писал, что он сам прилагает усилия достичь соглашения с Германией, а в настоящее время особенно с Италией, поэтому он готов признать де-юре захват ею Эфиопии. Поскольку предложение президента идет вразрез с английскими усилиями, ему, по мнению Чемберлена, следует отложить свой план.

Этот ответ ушел в Вашингтон 13 января, Рузвельт ожидал его лишь к 17-му, а Иден вернулся 15 января.

Если отбросить избитые фразы дипломатической вежливости, которых в данном случае было не так уж и много, то послание Чемберлена означало: не лезьте в наши дела. Такая категорическая позиция объяснялась тем, что Чемберлен, относившийся к Америке и американцам с нескрываемой антипатией, несомненно недооценивал возраставшую роль США в международных отношениях.

Иден тоже не хотел, чтобы американцы перехватили у англичан руководящую роль в европейской политике, но он страшно встревожился, когда увидел, что ответ Чемберлена составлен в таких выражениях, которые чрезвычайно осложнят англо-американские отношения и затруднят возможность наладить сотрудничество с США (если возникнет такая необходимость) в решении европейских дел. А что касается Дальнего Востока, то там без Америки Англия явно была не в состоянии предпринять что-либо в защиту своих интересов.

Иден был крайне возмущен. Его шеф демонстративно пренебрегает им и за его спиной принимает решения, по которым непременно требуется мнение министра иностранных дел. Подстегиваемый репликами своего заместителя Крэнборна и укоризненными взглядами Кадога на, Иден направился 16 января в Чекере (это было воскресенье) и стал настойчиво объяснять Чемберлену возможные отрицательные для Англии последствия его ответа Рузвельту. Здесь впервые он применил угрозу от ставки. По настоянию Идена в Вашингтон ушли теле граммы, призванные смягчить впечатление от ответа Чемберлена. Но они не ввели Рузвельта в заблуждение; он отложил свой план.

Чемберлен уступил Идену в деталях, касавшихся, по существу, лишь оформления отказа от американской инициативы, но одновременно пришел к решению избавиться от неприятного министра. Это и было вскоре осуществлено в связи с намерением Чемберлена начать официально переговоры с Италией об "общем урегулировании".

Из опубликованных дневниковых записей Чемберлена известно, что еще в августе 1937 года он направил Муссолини личное письмо. Тщеславный премьер любил та кую переписку и был счастлив, когда получал ответ, под писанный фашистским главарем. "Я не показал свое письмо министру иностранных дел,- гласит запись в дневнике,- ибо у меня было чувство, что он заявит против письма возражения". На этот счет Рис-Могг заме чает: "Когда он стал премьер-министром, он усвоил привычку обманывать своего министра иностранных дел".

Невестка Невиля Чемберлена (жена его покойного брата Остина) вдруг стала важной дипломатической персоной. Она выполняла роль посредника, передавая письма Чемберлена, адресованные Муссолини, итальянскому министру иностранных дел Чиано и получая на них ответы. Характерно, что, как явствует из записи Чиано в дневнике, леди Чемберлен часто появлялась в его кабинете с итальянским фашистским значком.

Чемберлен торопился начать переговоры с Италией по широкому кругу вопросов. Он пытался оторвать ее от Германии и ради этого готов был признать захват Эфиопии.

17 февраля 1938 г. Невиль Чемберлен записал в дневнике: откладывать переговоры "означало бы убедить Муссолини, что он должен считать переговоры с нами не состоявшимися и действовать соответственно... Итальянское общественное мнение будет крайне возбуждено против нас... Две диктаторские страны получат стимул для более тесного сближения. Последние остатки независимости Австрии будут утрачены, Балканские страны почувствуют себя вынужденными обратиться в сторону своих могущественных соседей. Чехословакия будет проглочена. Франция должна будет или подчиниться гегемонии Германии, или воевать: в последнем случае мы почти наверняка будем втянуты в войну. Я не могу взять на себя ответственность и допустить эту серию катастроф". Такова была концепция Чемберлена за три дня до отставки Идена.

Приведем интересный, на наш взгляд, анализ этой концепции, данный Рандольфом Черчиллем более четверти века спустя. "Кажется, что в этой краткой дневниковой записи,- пишет он,- имеется по меньшей мере шесть неверных предположений. Чемберлен утверждает, что шесть несчастий обрушатся на нашу страну, если ему помешают срочно начать переговоры с Муссолини: 1) "...две диктаторские страны получат стимул для более тесного сближения". Хотя Чемберлен и настоял на своем и провел переговоры, тесное сближение этих стран произошло. 2) "...последние остатки независимости Австрии будут утрачены". Это случилось через двадцать два дня. 3) "...Балканские страны почувствуют себя вынужденными обратиться в сторону своих могущественных соседей". Они это сделали. 4) "...Чехословакия будет проглочена". Она была проглочена с помощью Чемберлена. 5) "...Франция должна будет или подчиниться гегемонии Германии, или воевать". Франция сделала и то и другое. 6) "...в последнем случае мы почти наверняка будем втянуты в войну". Мы были втянуты". Таким об разом, история опрокинула все основные посылки Чемберлена и его единомышленников. Но для этого потребовалось испытание их временем.

Нужно ясно представлять себе, что Иден тоже был за переговоры с итальянцами для тех же целей, то есть для целей "умиротворения". Но в отличие от Чемберлена он настаивал, чтобы Рим до открытия официальных переговоров (неофициальные уже велись, а разница между не официальными и официальными переговорами не всегда очень велика) продемонстрировал свою готовность держать слово и выполнил данное ранее Лондону обещание относительно вывода так называемых итальянских "добровольцев" из Испании. Таким образом, расхождения между Чемберленом и Иденом касались сугубо тактического момента и не затрагивали стратегию политики Англии в отношении Италии. Однако оскорбительно- пренебрежительное отношение премьер-министра к своему министру иностранных дел, его демонстративное стремление осуществлять внешнеполитические акции за спиной последнего делали положение Идена невыносимым.

Дело осложнялось тем, что итальянцы знали, как от носится Чемберлен к главе Форин оффис. Знали, ибо по лучали копии всех важных документов, поступавших в английское посольство в Риме. Среди младших сотрудников посольства был один итальянец, который за крупное денежное вознаграждение поставлял министерству иностранных дел Италии ценнейшую информацию. Чиано не преувеличивал, когда заметил в дневнике: "Мы читаем все, что англичане посылают". Об этом успешном шпионаже англичане узнали только в 1944 году, но агент остался безнаказанным, поскольку он был итальянским подданным.

Другим надежным источником информации для Муссолини была секретная связь между близким к Чемберлену сотрудником аппарата консервативной партии неким Джозефом Боллом и средним чиновником итальянского посольства в Лондоне. Впоследствии Болл получил рыцарское достоинство "за услуги, оказанные стране". Утверждают, что Иден знал о таком канале связи, но не при давал ему значения. А напрасно!

В этих условиях не приходится удивляться дерзости итальянского посла Гранди, который в ответ на одно из приглашений Идена посетить его заявил, что очень занят, ибо у него назначена игра в гольф.

Отказавшись встретиться с Иденом 16 и 17 февраля, Гранди, однако, нашел время для встречи с секретным агентом Чемберлена, который, по словам посла, с октября 1937 года действовал в качестве прямого звена связи между ним и Чемберленом. "У меня с этим агентом,- писал Гранди,- были почти ежедневные контакты с 15 января". Так была организована встреча Гранди с Чемберленом 18 февраля 1938 г.

Чемберлен хотел провести ее один на один, но Иден настоял, чтобы встреча состоялась втроем. Она характер на тем, что Чемберлен принял все итальянские условия: обещал признать захват Эфиопии, предоставить Италии заем в 25 млн. ф. ст. и явиться самолично в Рим для встречи с Муссолини. В дипломатической истории нет подобных прецедентов, когда премьер-министр вместе с иностранным послом открыто выступают против собственного министра и, солидаризируясь с первым, отводит все соображения второго.

Но еще более невероятное произошло вечером того же дня. Гранди сообщает, что после переговоров на Даунинг-стрит Чемберлен направил к нему своего связно го. Как было условлено, они встретились в обычном лондонском такси. Агент передал, что "Чемберлен шлет Гранди свои сердечные поздравления", что премьер-министр "согласен с тем, что говорил посол", "все это было очень полезно для него" и "он уверен, что на следующий день все пойдет хорошо".

Своими действиями премьер-министр фактически уже освободил Идена от исполнения его обязанностей, и тот вынужден был заявить об отставке. Позднее Дафф Купер рассказал о позиции Чемберлена во время обсуждения этого вопроса на заседании кабинета: "Давая своим коллегам понять, что он, так же как и все они, стремился от говорить Идена от отставки, Чемберлен на деле был полон решимости избавиться от него и секретно уведомил итальянского посла, что надеется добиться этого".

В конце концов отставка Идена состоялась. Далеко не все члены правительства понимали, в чем дело, но под держали Чемберлена. Лорд-канцлер Хэйлмен выразил мнение большинства своих коллег - членов кабинета, когда писал своему сыну: "Я не могу сказать тебе, почему Антони подал в отставку, потому что я сам не могу этого понять". Это естественно. Ведь "расхождения между Чемберленом и Иденом касались не более чем деталей: сроков переговоров с Италией",- замечает Томпсон. По такому пустячному поводу пост министра не по кидают! Обсуждение в кабинете было длительным, и в конце кто-то из министров, принимая лицемерную позицию премьера за чистую монету, предложил с целью со хранить Идена в правительстве позволить ему вести переговоры с Италией так, как он считает правильным. Чемберлен, опасаясь, что это повлечет за собой компромисс, игнорировал сделанное предложение и сказал Идену: "В таком случае вы пришлите мне письмо (об отставке. - В. Г.)".

Следует иметь в виду, что Идену и английской буржуазной историографии не просто выгодно, но и крайне необходимо представить дело так, будто отставка Идена была вызвана принципиальными политическими мотива ми. Это нужно для поднятия его престижа, для реабилитации консервативной партии. Однако факты, как говорится, лежат на поверхности и позволяют без особого труда установить истину.

Обстоятельства отставки Идена свидетельствуют, что он совсем не стремился уйти, а Чемберлен очень хотел, чтобы он ушел. В целях давления на Идена премьер и его ближайшее окружение изобрели версию, что ему нужно уйти в отставку или по крайней мере отстраниться на время от дел в связи с якобы плохим состоянием здоровья. Внешний вид Идена, прекрасно отдохнувшего месяц назад на Ривьере, наглядно опровергал такую выдумку, но не смущал ее авторов. Джон Саймон 18 февраля явился к Идену, долго говорил о посторонних вещах, а под конец заявил: "Побереги себя, Антони. У тебя усталый вид. Ты уверен, что здоров?" Иден заверил "заботливого" старшего коллегу, что чувствует себя превосходно.

Этим, однако, дело не кончилось. Саймон вскоре встретился с личным секретарем Идена Томасом, поведал ему, что любит Идена, как собственного сына, и очень встревожен, наблюдая за его поведением на заседаниях кабинета; он пришел к выводу, что "Иден болен и физически, и психически". Шестимесячный отпуск дал бы возможность ему восстановить свое здоровье, и очень важно, чтобы Томас поехал вместе с ним. "А в течение этого времени он, Саймон, и его коллеги по кабинету со хранят за Иденом его пост и присмотрят за внешней политикой". Томас ответил, что его шеф только что вернулся после отличного отдыха на юге Франции и его здоровье в наилучшем состоянии. Однако Саймон настаивал, уверяя, что "все теперь находится в руках Томаса". Он умолял его быть благоразумным и увезти Идена по дальше. Томас не согласился, будучи всегда лояльным в отношении своего шефа.

Затем обработкой Томаса занялся Гораций Вильсон, сообщив ему по телефону, что "все уже решено и Антони подает в отставку по соображениям здоровья". После этого многозначительно добавил: "Так будет лучше для него и, что более важно, так будет лучше для вас, если вы убедите его поступить таким образом".

20 февраля 1938 г. Иден направил Чемберлену письмо об отставке. Последний абзац письма должен был успокоить лидера консерваторов. "Разрешите мне,- писал Иден,- закончить личной нотой. Я никогда не забуду помощь и советы, которые вы всегда с такой готовностью давали мне, и до того как стали премьер-министром, и после. Наши расхождения во мнениях, каковы бы они ни были, не могут ни вычеркнуть это из памяти, ни повлиять на нашу дружбу". Что это - обычные пустые слова формальной вежливости, весьма популярные в английской политической жизни, или программа отношений на будущее, заверение в полной благонадежности?

Дебаты в палате общин должны были дать ответ на этот вопрос. По существующей традиции член правительства, подающий в отставку, имеет право и возможность выступить перед палатой общин с разъяснением и обоснованием своей позиции. Уинстон Черчилль, недовольный тем, что правительство не включило его в свой со став, а также по причине уступчивости Чемберлена Гитлеру и Муссолини, решил, что отставка Идена даст возможность повести атаку на кабинет. Поэтому накануне выступления Идена в палате общин Черчилль послал ему письмо, содержавшее совет не щадить своих коллег во имя интересов страны.

Однако Иден отнюдь не собирался организовывать и возглавлять поход против правительства Чемберлена. Он хотел уйти с достоинством, но тихо и спокойно, не раздражая руководящую партийную и правительственную верхушку. Поэтому и его выступление в палате общин было мягким, неопределенным, уклончивым. Оно явно разочаровало депутатов парламента, и особенно тех, кто с сомнением и критически относился к политике "умиротворения".

Никто из членов кабинета не солидаризировался с Иденом. Вместе с ним подали в отставку лишь его заместитель Крэнборн, парламентские личные секретари Идена и Крэнборна - Томас и Патрик, а также парламентский секретарь департамента внешней торговли Рональд Три. Считается общепризнанным, что выступление в парламенте Крэнборна по мотивам своей отставки было более определенным и боевым, чем речь Идена.

Представители оппозиции попытались использовать прения для атаки на внешнюю политику правительства. Их выступления были намного острее речи Идена, но бессодержательность и неопределенность его выступления серьезно ослабляли возможности для критики Чемберлена. Премьер-министр в своем ответе настаивал, что у них с Иденом было единство взглядов на цели внешней политики, но они разошлись относительно путей их достижения. Иден не возражал, потому что это было правдой. "Остальным членам правительства, включая меня самого,- продолжал Чемберлен,-не кажется, что такие расхождения во мнениях... достаточно важны, чтобы побудить моего достопочтенного друга покинуть нас".

Лейбористы внесли вотум недоверия правительству Чемберлена в связи с отставкой Идена. При голосовании только один консерватор проголосовал против правительства, но это был не Иден, а Адаме. Иден, Крэнборн, Черчилль и еще полтора десятка консервативных депутатов воздержались при голосовании.

Недовольство в Англии политикой "умиротворения" росло. Ряд реально мыслящих политиков постепенно приходили к выводу об опасности линии на уступки и сговор с фашистскими державами. Эти люди ожидали, что Иден, уйдя из правительства, возглавит борьбу за изменение внешнеполитической линии. Но они сразу же разочаровались в своих надеждах.

Некоторые историки считают, что Иден не начал эту борьбу, потому что по своему характеру не был борцом. "Многие, - пишет Рис-Могг, - удивлялись, почему Иден не возглавил кампанию против Чемберлена. Одна из причин безусловно заключалась в том, что не в его натуре было сделать это". Томпсон повторяет ту же мысль: "Иден по складу своего характера был органически не способен возглавить бунт... Он принял на себя... роль весьма уважаемого, сдержанного и осторожного критика".

Эти суждения верны, но лишь частично. Крайне важно было то, что у Идена не было с Чемберленом, Гали факсом, Саймоном и их единомышленниками принципиальных политических разногласий. Об этом говорит вся деятельность Идена в области внешней политики в "национальном правительстве" до отставки, его поведение во время отставки и в последующие годы. Интересен комментарий по поводу отставки, который дал Иден три десятилетия спустя, когда история и историография уже вынесли свой окончательный приговор Чемберлену и его политике. "Перечитывая документы, - пишет он, - касающиеся моей отставки, я пришел к убеждению, что если бы мне было позволено продолжать ведение пере говоров с Гранди в те сроки и теми методами, которые я счел бы подходящими и которые использует обычная дипломатия, я обеспечил бы с наименьшим риском такой максимальный прогресс в англо-итальянских отношениях, какой допустило бы настроение римского диктатора".

Таково последнее слово самого Идена. Уместен вопрос: где здесь несогласие с политической линией Чем берлена, с политикой "умиротворения"? Его нет. Что же остается? А остаются разногласия относительно техники, методов проведения этой политики в жизнь. Иден сожалеет, что ему не дали возможности осуществить замысел Чемберлена, он уверен, что смог бы успешнее реализовать его традиционными дипломатическими методами.

Мог ли Иден вести борьбу против Чемберлена, если он расходился с ним в части, касающейся техники исполнения, но не в политическом замысле? Безусловно, не мог.

Из отсутствия глубоких, принципиальных расхождений вытекал еще один мотив сдержанного поведения Идена в момент отставки и в последовавший период - желание и надежда вновь вернуться в состав правительства.

Это был важный мотив, побуждавший Идена к выдержке спокойствию, к тому, чтобы ни в коем случае не обострять отношений с Чемберленом. Том Джонс, секретарь кабинета и человек весьма информированный, после одной из бесед с Иденом писал своему другу за оке ан: "Иден популярен в левых кругах, но он хочет оста вить дверь открытой для возвращения к правым... Болдуин и Галифакс с симпатией относятся к нынешнему поведению Идена". А историк Томпсон на этот счет писал, что "многие, наблюдая за усилиями Идена вернуться этим способом в правительство, должны были удивляться, почему он в свое время ушел из него".

Таково было поведение Антони Идена после того, как ему пришлось покинуть Форин оффис. Оно в значительной степени определило и внутреннюю реакцию на его отставку. Некоторые историки, мемуаристы и биографы Идена сообщают, что в момент кризиса у дома 10 по Даунинг-стрит собралась толпа, встретившая появление Идена аплодисментами. Однако они явно преувеличивают значение этой сцены. Против резиденции английского премьер-министра почти всегда стоит большая или меньшая группа людей, состоящая из английских и зарубежных туристов и случайно забредающих сюда лондонцев. Всем интересно бросить взгляд на темную дверь с латунной до блеска надраенной цифрой 10 и на двух полицейских, стоящих у двери. Многие фотографируются на этом фоне. В моменты тех или иных событий толпа, естественно, увеличивается, и вряд ли следует воспринимать аплодисменты при появлении Идена как многозначительную демонстрацию. Ясно одно: реакция широкой английской общественности на уход Идена была спокойной и не поколебала положения правительства.

25 февраля Иден выступил в своем избирательном округе Лимингтоне. Его встретили приветственным пением и криками: "Призовите Идена обратно". Но речь Идена на этот раз была еще более благожелательной в отношении правительства, чем выступление в палате общин. Она понравилась Чемберлену, и он прислал Идену дружеское письмо, начинавшееся словами: "Прочтя речь, которую вы произнесли вчера перед своими избирателя ми, я хочу сказать вам несколько дружеских слов... Достоинство и сдержанность вашего выступления должны еще больше поднять вашу репутацию". Это был ясный совет, как Идену следует впредь вести себя.

Реакция английской прессы была спокойной: она не предсказывала изменения английской политики после отставки Идена. Консервативный официоз "Дейли телеграф" указывал, что "в основе событий не было вопроса о расхождениях принципиального характера". "Тайме", занимавшая позицию поддержки Чемберлена и германских нацистов, предсказывала "с определенной уверенностью, что отставка Идена не внесет никаких фундаментальных изменений в английские цели". Лейбористская "Дейлигеральд" сделала верный прогноз: "При осуществлении политики Чемберлена любые уступки, какими бы позорными и унизительными они ни были, будут сделаны силам международного фашизма в обмен на его обещания не совать руки в английские интересы". Газета не смогла только предсказать, что фашизм не сдержит своего обещания.

В фашистских странах, где газеты, особенно итальянские, вели кампанию против Идена, его отставка была встречена приветствиями и поздравлениями в адрес Чемберлена. Одна из итальянских газет дала информацию под заголовком: "Они убрали труп с Даунинг-стрит".

Но Иден далеко не был политическим трупом. Ему везло с самого начала, повезло и теперь, причем повезло крупно. Уйдя в отставку в феврале 1938 года, Иден создал себе репутацию (пусть необоснованную) противника политики "умиротворения" и сторонника энергично го отпора агрессивным державам, расчистив себе тем самым путь к участию в правительстве в годы второй мировой войны, и получил возможность в конце концов (в 1955 г.) стать премьер-министром Англии.

"Драма отставки Идена, - пишет Рандольф Черчилль, - его "сломанная карьера" сняли с него ответственность за все преступления десятилетия Макдональ да - Болдуина, за которые он в действительности был ответствен ничуть не меньше, чем Макдональд, Болдуин, Хор, Саймон и Галифакс. Когда через несколько лет выражение "умиротворение" (впервые употребленное Иденом для определения дипломатического искусства) превратилось в грязное слово, Иден в глазах публики был святым благодаря своей отставке. Хотя он, конечно, не планировал этого, именно отставка Идена в конце концов привела его... на пост премьер-министра Англии". Эту бесспорную истину высказал и историк Тэйлор в следующих выражениях: "Иден... приобрел задним числом мифическую (подчеркнуто мною. - В. Т.) репутацию человека, любящего сильные действия, и превратился в символ сопротивления политике Чемберлена". В этом заключается суть дела.

Пребывание Идена не у дел оказалось довольно коротким- 18 месяцев. Он сам не рассчитывал, что ему так повезет.

Сразу же после ухода в отставку Иден уехал с женой на юг Франции. В палате общин он появился лишь через два месяца. Отставной политический деятель, вокруг которого началась возня различных лиц, желавших использовать его для противопоставления правительству Чемберлена, поторопился уехать из Лондона с тем, чтобы переждать на берегу Средиземного моря, пока уляжется шум, вызванный его отставкой. Успокоение наступило быстро, ибо вскоре внимание общественности было переключено на важные международные события. В течение полутора лет, прошедших до того, как Иден снова стал членом правительства, он много размышлял и мало вы ступал с речами.

В это время Идену был 41 год. Он достиг зрелости и приобрел большой опыт государственной деятельности. Иден держался со спокойной уверенностью, жесты его были тверды и решительны.

Выглядел он моложе своих лет, по-прежнему уделял большое внимание внешности, производившей хорошее впечатление на его слушателей и особенно слушатель ниц.

Утверждают, что богатым человеком он не был, так как наследство получил скромное. Одно время предполагалось, что его жена Беатрис унаследовала от своего от ца-банкира 150 тыс. ф. ст. - по тем временам крупную сумму. Однако в действительности ее наследство немногим превышало 20 тыс. ф. ст. В этих условиях утрата министерского жалованья, составлявшего тогда 5 тыс. ф. ст. в год, конечно, чувствительно сказалась на бюджете Иденов. От представительного дома с ливрейной прислугой пришлось отказаться. Да он и не нужен был теперь. Под растали сыновья - Симон и Николас, и им необходимо было дать образование, соответствующее традициям буржуазно-аристократического класса. Это в Англии всегда связано с большими расходами. Было бы неправильно заключить на этом основании, что Иден оказался в стесненных материальных условиях. Ничего подобного. Он располагал достаточными средствами, чтобы вести образ жизни, принятый в аристократических и крупнобуржуазных кругах Англии.

Отставка Идена принесла ему новую популярность. Поэтому естественно, что ряд газет, предлагая ему регулярно поставлять им статьи, обещал крупные гонорары. Издательство предложило написать на весьма выгодных условиях книгу о его взглядах на внешнюю политику. Поступали заманчивые предложения и из мира бизнеса. Иден не воспользовался этими возможностями, ибо не считал для себя конченной политическую карьеру. Он надеялся когда-нибудь вернуться в правительство.

А пока продолжалось вынужденное безделье, он отдыхал на Средиземном море, играл в свой любимый теннис и изредка обменивался письмами на политические темы с небольшим числом знакомых. От выступлений по политическим вопросам воздерживался. Он, по его собственному признанию, не хотел причинять беспокойство правительству.

Беатрис, исходя из пословицы "нет худа без добра", была довольна, что наконец у Антони оказалось достаточно времени, чтобы побыть в семье. Она смутно представляла в свое время его министерские заботы, порождавшие большую занятость, чувствовала его неприятности, с которыми он столкнулся в первые два месяца 1938 года, но глубоко вникнуть в его тревоги не хотела и не умела. Беатрис не любила политику и не интересовалась ею. Вряд ли она получила удовольствие, когда Антони преподнес ей сборник своих речей с посвящением: "Б. И. от А. И. В знак признательности за терпеливое выслушивание каждой из этих страниц". Во всяком случае, читать эту книгу ей было совсем не интересно и да же скучно.

В апреле 1938 года Иден получил письмо от Черчилля, который сообщал, что Чемберлен и Галифакс (преемник Идена на посту министра иностранных дел. - В. Т.) завершили переговоры с Муссолини. "Итальянский пакт, - писал Черчилль, - конечно, является полным триумфом для Муссолини, который получил сердечное принятие нами произведенных им против нас на Средиземном море фортификационных работ, признание захвата им Эфиопии и творимого им насилия в Испании". Иден отвечал: "Муссолини не дает нам ничего, кроме повторения обещаний, ранее данных и им же нарушенных..." Иден в общем разделял мнение Черчилля об итальянском "достижении" Чемберлена.

В конце года английский посол в Риме лорд Перт вручил итальянскому королю свои верительные грамоты, адресованные "королю Италии и императору Эфиопии". Это означало, что достигнутое соглашение начало действовать.

Иден промолчал, когда Гитлер 12 марта 1938 г. вопреки положениям Версальского и Сен-Жерменского мирных договоров двинул нацистские войска в Австрию и "присоединил" эту, до тех пор независимую, страну к Германии. Наступление на независимость Австрии Гитлер начал еще в бытность Идена министром иностранных дел, предприняв шаги, которые должны были облегчить захват этой страны нацизмом. И тогда Иден про молчал. По этому поводу Деннис Барденс писал: "Стран но, что Иден не выступил с публичным заявлением в за щиту Австрии в этот час; он не замедлил предоставить Австрию ее судьбе".

Более того, по соглашению, заключенному в Стреза в 1935 году, Англия вместе с Францией и Италией были обязаны оказать поддержку Австрии, если возникнет угроза ее безопасности. Когда незадолго до отставки Идена спросили в парламенте, выполнит ли английское правительство свои обязательства по этому соглашению, он ответил, что Англия не обязана проявлять инициативу в данном вопросе и что она станет действовать лишь в том случае, если ее попросят Франция и Италия. Ответ не был правдивым, ведь Иден прекрасно знал, что Франция не проявит инициативу, а тем более не сделает это го Италия, ибо тогда Муссолини уже был союзником Гитлера. Но ответ имел и другую сторону: Гитлер тем самым был официально уведомлен, что в случае захвата Австрии он не встретит противодействия Англии, хотя к этому ее обязывали Версальский и Сен-Жерменский мирные договоры и соглашение в Стреза.

Однако ответ Идена не вызывает удивления, если учитывать, что английское правительство давно уже от несло Австрию к тем уступкам, которые надлежало сделать немецкому фашизму в плане его "умиротворения". Галифакс в разговоре с Гитлером дал согласие Англии на захват Австрии Германией. Когда 16 февраля вопрос об угрозе Австрии со стороны Германии обсуждался на заседании английского кабинета, Иден не предложил чтобы правительство выполнило свои договорные обязательства в отношении этой страны. Он заявил членам кабинета, что "должен будет весьма внимательно наблюдать за положением и поддерживать тесный контакт (по этому вопросу. - В. Т.) с премьер-министром". Так гласит запись в протоколе заседания кабинета.

У Идена и других руководителей министерства иностранных дел было полное единомыслие на сей счет с Чемберленом и Галифаксом. Это подтверждают циничные записки Кадогана. Поступили сведения, записывает он 11 марта, что "Германия двинулась против Чехослова кии". И далее: "Взвесив ситуацию, в конце дня мы согласились с Галифаксом, что наша совесть чиста". Странное понятие о политической совести и чистоте! Позднее Кадоган писал Гендерсону в Берлин: "Слава богу, Австрия не путается под ногами".

Английскому правительству было ясно, что после за хвата Австрии нацистская Германия обратит свой алчный взор в сторону Чехословакии. В связи с австрийскими делами комитет по внешней политике английского правительства обсуждал 16 марта и возможность германской агрессии против Чехословакии. В этот день в дневнике Кадогана появилась следующая запись: "Комитет по внешней политике единодушен в том, что Чехословакия не стоит костей хотя бы одного английского гренадера. И он совершенно прав". Так правящая верхушка Англии задолго до Мюнхена решила выдать Чехословакию Гитлеру.

Советское правительство прекрасно понимало, что каждый новый акт фашистской агрессии приближает мировую войну. Поэтому СССР заявил энергичный протест против поглощения Австрии Германией и предложил правительствам ряда стран, включая Англию, принять меры против возможных новых актов агрессии. Советское правительство выразило готовность "участвовать в коллективных действиях, которые имели бы целью при остановить дальнейшее развитие агрессии", и согласие "приступить немедленно к обсуждению с другими держа вами в Лиге Наций или вне ее практических мер, диктуемых обстоятельствами. Завтра может быть уже поздно, но сегодня время для этого еще не прошло".

Английское правительство тут же отвергло советское предложение. Это и понятно. Невиль Чемберлен с беспредельной ненавистью относился к СССР и приписывал Советскому правительству самые коварные замыслы. На второй день после внесения советского предложения он записал в своем дневнике: русские "настойчиво и хитро дергают все веревочки за сценой с целью столкнуть нас с Германией (наша секретная служба не все свое время тратит на то, чтобы глазеть в окно)".

Как это присуще многим людям, а ограниченным в особенности, Чемберлен судил о других по себе, то есть приписывал свои замыслы Советскому правительству. Стремясь натравить Германию на СССР и считая это хит рой политикой, английский премьер при этом не мог не думать, что и Москва стремится к тому же; ведь будь он, Чемберлен, на ее месте, он поступил бы именно так. Дорого стоили народам заблуждения Чемберлена.

Что же касается английской Интеллидженс сервис, то ее сотрудники очень настойчиво пытались подглядывать в советские окна. Но удавалось это им плохо. Признание английскими политическими деятелями после второй мировой войны того факта, что их представления конца 30-х годов о возможностях СССР оказались абсолютно неверными, кажется, свидетельствует о том, что данные о Советском Союзе, которые тогда поставляла английская разведка своему правительству, совсем не соответствовали истине. Это безусловно верно и относительно информации, касавшейся внешнеполитических целей Советско го государства.

В тот период не только Иден, но и Черчилль не выступили за единство действий с Советским Союзом в целях предотвращения войны. Драгоценное время уходило, опасность мировой войны нарастала, но лондонские "умиротворители" шли своим путем...

Кульминационного пункта политика "умиротворения" достигла осенью 1938 года, когда Гитлеру была выдана Чехословакия. Лондон добивался, чтобы в ответ на уступки (разумеется, за счет других стран) фашистские державы, во-первых, осуществляли свои агрессивные акции, по выражению американского историка А. Фурнина, "через переговоры... и по велению английского правительства". Во-вторых, "умиротворение" должно было привести к "общему урегулированию" европейских дел, то есть к генеральному соглашению между Англией, Германией и Италией. Выдача Чехословакии Гитлеру, как представлялось вначале английскому правительству, способствовала бы достижению обеих этих целей.

Операция с Чехословакией оказалась, пожалуй, самой трудной для английского правительства. Задача заключалась в том, чтобы не только заставить чехословацкое правительство предать свой народ и страну в пользу немец кого фашизма, не только заставить французское правительство предать Чехословакию, отказавшись выполнять договор о помощи ей, но и в том, чтобы путем дипломатических интриг создать такую политическую ситуацию, при которой Советский Союз не смог бы выполнить свои договорные обязательства о помощи Чехословакии. По скольку СССР не колебался и выражал готовность вы ступить в защиту Чехословацкой Республики по первому зову ее правительства, необходимо было добиться, чтобы само чехословацкое правительство отказалось принять эту помощь. Положение "умиротворителей" и предававшей свой народ чехословацкой реакции осложнялось тем, что Советское правительство готово было оказать помощь Чехословакии даже в том случае, если французское правительство не выступит в ее поддержку. Поэтому нужно было не допустить возникновения военных действий между Германией и Чехословакией, ибо могла сработать система союзов и Германия наверняка была бы разгромлена, а это могло означать конец фашистского режима. Английское правительство никак не могло допустить этого.

16 марта 1938 г. состоялось заседание английского кабинета, где был выработан конкретный план предательства Англией Чехословакии. Было решено, во-первых, "убедить французов отказаться от гарантий, данных ими Чехословакии", во-вторых, "заставить чехословацкое правительство удовлетворить претензии судетских немцев" (то есть передать Германии Судетскую область) и, в-третьих, вместе с французским правительством "сконцентрировать свои усилия на том, чтобы убедить Гитлера согласиться с таким решением чехословацкой проблемы".

Удовлетворение "претензий" судетских немцев, сформулированных нацистами, влекло за собой расчленение страны, а расчлененная Чехословакия неизбежно в самое ближайшее время должна была быть полностью поглощена Германией. Таков был смысл решения английского кабинета от 16 марта. Знавший этот план консерватор Алан Леннокс-Бойд публично заявил: "Германия может поглотить Чехословакию, и это не затронет безопасность Англии". Так полагало правительство Чемберлена.

Гитлер знал об этом и торопился с захватом Чехословакии. Его поспешность чуть не привела к весьма неприятным осложнениям в мае 1938 года, когда обнаружилось, что Германия может натолкнуться на вооруженный отпор со стороны Чехословакии, на помощь которой могли прийти ее союзники. Английское правительство, испугавшись последствий, настояло, чтобы акция по захвату Чехословакии была отложена, и принялось лихорадочно готовить "мирное" решение проблемы. Все приличия были отброшены. На чехов и французов оказывался систематический нажим с тем, чтобы они приняли рожденный в Лондоне план расчленения Чехословакии.

Как отмечали впоследствии историки, Чемберлен "буквально гонялся за Гитлером". 15 сентября он едет к нацистскому фюреру в Берхтесгаден и договаривается с ним о передаче Судетской области Германии. В Лондон срочно вызываются руководители французского правительства, где их уламывают согласиться на сформулированные в Берхтесгадене условия. Кажется, все будет вот- вот улажено. 22 сентября Чемберлен мчится к Гитлеру в Бад-Годесберг, но возвращается в полном смятении. Фюрер предъявил новые, далеко идущие требования. Опять уговаривают французских лидеров, чтобы они капитулировали перед нацистской Германией.

Одновременно лондонское правительство осуществило ряд мероприятий, которые должны были запугать английский народ угрозой неминуемой войны, с тем чтобы он принял "урегулирование" чехословацкой проблемы как спасение мира для себя и для других народов и был глубоко благодарен Чемберлену. В этих целях в парках Лондона демонстративно рыли окопы, выдавали населению противогазы, в газетах помещались снимки, изображающие новорожденных в больницах, помещенных в противогазовые ящики, и т. д. и т. п. Нагнеталась тревога, создавалась психологическая обстановка неотвратимой страшной опасности. Это возымело свое действие.

Члены палаты общин были вызваны с каникул и со брались 28 сентября на заседание. Чемберлен долго говорил о создавшейся ситуации. Затем ему была передана записка, он прочел ее и заявил, что получил от Гитлера приглашение прибыть завтра в Мюнхен на конференцию, в которой примут также участие Франция и Италия. Настроение было такое, что вся палата, включая и лейбористскую оппозицию, поднялась и устроила Чемберлену овацию. Консерватор Гарольд Никольсон определил эту сцену как "одно из самых плачевных проявлений массовой истерии". Лидеры всех партий бросились поздравлять Чемберлена. Даже его последовательный оппонент, маститый Уинстон Черчилль сорвал аплодисменты, сердечно пожав руку Чемберлена и сказав при этом: "Я поздравляю вас с вашей большой удачей. Вам очень повезло". А некоторые депутаты стали кричать: "Спасибо гос поду богу за нашего премьер-министра".

В этой обстановке лишь один депутат сохранил трезвое представление о происходящем. Это был коммунист Уильям Галлахер. Он сказал: "Никто не хочет мира так сильно, как я и моя партия, но мира, основанного на свободе и демократии, а не на расчленении и уничтожении малого государства. Именно к такой ситуации привела нас политика национального правительства... Каков бы ни был исход, национальному правительству придется держать ответ за свою политику... Я протестую против того, чтобы Чехословакия была принесена в жертву".

29 сентября 1938 г. в Мюнхене встретились Чемберлен, Гитлер, Муссолини и премьер-министр Франции Даладье. Конференция приняла решение о передаче Су- детской области Германии. Оно было сообщено чехословацким представителям, которые не участвовали в конференции и ожидали результатов в отдельной комнате. Чемберлен сказал им, что "это приговор без права апелляции и без возможности его пересмотра". И представители приняли приговор. После этого Чехословакия как независимое государство не просуществовала и полугода.

За оказанную услугу Чемберлен намерен был получить вознаграждение от Гитлера. Он просил его подписать декларацию о будущем англо-германских отношений. 30 сентября переводчик прочел Гитлеру текст декларации, подготовленный Стрэнгом и исправленный Чемберленом, и фюрер тут же, со слуха, без каких бы то ни было размышлений и обсуждений подписал бумагу. Разумеется, эту сделку Чемберлен оформил, не потрудившись даже уведомить своего союзника Даладье.

Англо - германская декларация от 30 сентября, по существу, являлась пактом о ненападении. Чемберлен думал, что декларация гарантировала Англию от войны с Германией, а Гитлер мог рассматривать ее как гарантию от противодействия Англии при осуществлении им новых актов агрессии.

В Англии Чемберлена встретили ликованием. Выходя самолета, он размахивал декларацией с подписью Гитлера и восклицал: "Я заполучил ее!". На Даунинг - стрит собралась восторженная толпа, чтобы приветствовать "миротворца". Премьер-министр появился на балконе и заявил: "Второй раз из Германии на Даунинг-стрит приходит почетный мир. Я верю, что это мир для нашего поколения". Чемберлен держался как триумфатор.

Отрезвление наступило довольно скоро. Уже во время первых поездок Чемберлена к Гитлеру некоторые политические деятели поняли, что для Англии создается опасная ситуация: уступки Германии и Италии вели к увеличению их военно-стратегического потенциала и к относительному ослаблению такого потенциала Англии и Франции. Баланс сил все больше изменялся в пользу фашистских держав. А это означало, что создавалась страшная угроза позициям Англии и Франции в Европе и за ее пределами.

В марте бригадный генерал Спирс, посетивший Чехословакию в то время, когда Германия захватила Австрию, выступил с требованием, чтобы "западные демократии" поддержали Чехословакию, ибо если они этого не сделают, то "нацистская Германия будет господствовать... вплоть до Босфора, захватив огромные ресурсы - от венгерской пшеницы до румынской нефти". Как человек военный Спирс учитывал и последствия захвата Германией мощных предприятий Чехословакии по производству оружия (заводы "Шкода").

По мере того как баланс сил изменялся в ущерб Англии, ряд лондонских деятелей все больше и больше задумывались об отношениях с Советским Союзом.

Известный консервативный деятель Леопольд Эмери в момент Мюнхенской конференции записал в дневнике: если бы Мюнхен "стал прелюдией к реальному урегулированию в Европе, то исключение России не имело бы для меня значения, ибо я всегда считал, еще до того как этот вопрос приобрел остроту, что Германия, Франция и Италия, действующие в сотрудничестве с нами, должны явиться основой удовлетворительной европейской системы, исключающей Россию". Планы Эмери и его соратников не ограничивались "исключением России из Европы". Предательство в Мюнхене имело целью способствовать провоцированию военного конфликта между фашистскими державами и СССР. Американский историк Бювер пишет: "Для понимания политического значения Мюнхена и того, что ему предшествовало, необходимо вспомнить, что консервативная партия Англии... была одержима страхом перед Советским Союзом и коммунизмом. По этому она проводила неомакиавеллистскую политику, основывающуюся на надежде, что нацизм и коммунизм столкнутся и уничтожат друг друга".

Такова была английская внешнеполитическая стратегия тех дней. Но ее реализация зависела от многих факторов, неподвластных правительству консерваторов. А вдруг Германия станет действовать не по графику, со ставленному в Лондоне, и, как предупреждали Идена в Москве, двинется под знаменем реванша вначале на Запад? Размышления о такой возможности сразу же вызывали мысли о Советском Союзе. Не следует ли пере страховаться, использовав готовность СССР объединиться с другими странами в сопротивлении агрессии?

Непоследовательность английских деятелей, обуреваемых тревогой и сомнениями, была просто поразительна. Даже Уинстон Черчилль, позиции которого казались наиболее четкими и определенными, 31 мая ратовал за удовлетворение требований Германии к Чехословакии, а в конце августа убеждал Галифакса, что Англии и Франции следует вместе с СССР выступить с твердым предупреждением в адрес Гитлера.

К сентябрю 1938 года у ряда консерваторов, встревоженных действиями Чемберлена, усилился интерес к возможному сотрудничеству с СССР в случае военного конфликта с Германией. 26 сентября Эмери обсуждал этот вопрос с группой консерваторов и убеждал их не делать публичных заявлений в пользу сотрудничества с СССР. "В данный момент, - говорил он, - это только оттолкнет многих наших людей, которые в случае объявления войны будут рады приветствовать помощь со стороны самого дьявола". Знаменательное выражение! Оно определяло чувства консерваторов к СССР, с ним мы еще встретимся, когда речь пойдет о выступлении английского премьер- министра по радио 22 июня 1941 г.

3 октября начались четырехдневные дебаты в палате общин по итогам Мюнхенской конференции. Уже они по казали, что известное отрезвление начинается даже в рядах консервативных членов парламента. Член кабинета, министр военно-морского флота Дафф Купер подал в отставку в знак протеста против Мюнхенского соглашения. Но постарался при этом не очень раздражать Чем берлена. Когда другой министр - Эллиот заявил, что уйдет вместе с ним, Дафф Купер уговорил его не делать этого. "Мне будет легче уйти одному, - сказал он, - ибо я не хочу причинить вред правительству".

В выступлении Даффа Купера в парламенте отразились основные линии, по которым шло недовольство ряда консерваторов Мюнхеном. Речь идет не столько о Чехословакии, говорил он, сколько о намерении Германии установить свое господство в Европе. Чемберлен глубоко заблуждался, полагая, будто Гитлеру можно верить на слово. Ему не следовало подписывать важнейшую декларацию, не посоветовавшись со своими коллегами в правительстве, с союзниками, с правительствами доминионов и с экспертами министерства иностранных дел.

Уинстон Черчилль заявил, что Германия без единого выстрела приобрела господствующее положение в Европе, то есть достигла того, чего не могла добиться за четыре года первой мировой войны. "Это огромная победа для Гитлера... Он изменил баланс сил в Европе". Подобных выступлений было довольно много.

"Антони Иден, - пишет Томпсон, - произнес слабую речь в этом же духе. Его замечания выглядели бледно по сравнению со страстными и убедительными обвинениями его молодых коллег". Это слишком мягкая оценка. Ведь Иден начал свою речь с льстивых комплиментов в адрес Чемберлена. В данных условиях это касалось уже не этики, а политики. "Я не могу себе представить, - заявил Иден, - бремя, которое легло на его (Чемберлена.- В. Т.) плечи... Теперь какое-то время мы опять можем дышать свободно". Это была своеобразная поддержка премьер -министра. Затем Иден сказал, что оказанный Чемберлену прием в Германии явился "выражением глубокого стремления германского народа к миру". Это уже прямая поддержка нацистского партнера Чемберлена. Рядовой англичанин должен был понять так, что эти слова относятся к германскому правительству, к Гитлеру. Один из классических образцов нарочито двусмысленного заявления.

Однако общая атмосфера в палате общин не могла не настораживать. Чемберлен и его приверженцы всерьез забеспокоились. В ход была пущена угроза. Недовольным объяснили, что, если они будут голосовать против правительства, Чемберлен немедленно объявит всеобщие выборы, пока избиратели признательны ему за "сохранение мира", и все выступающие сейчас против правительства будут выброшены за борт. Партия исключит их из числа своих кандидатов, а если они попытаются баллотироваться самостоятельно, то будет сделано все, чтобы провалить их избрание.

В заключение дебатов голосовался вотум доверия правительству. Лейбористская оппозиция, естественно, голосовала против. 22 депутата-консерватора, несмотря на шантаж и запугивание, воздержались. Среди них были Эмери, Черчилль, Купер, Крэнборн, Макмиллан и Иден. Никто: ни Черчилль, ни Купер, ни Иден - не проголосовал против мюнхенской сделки.

Иден вел осторожную игру. Он не проявлял активности в парламенте и за его пределами. Но те немногие речи, которые он произносил, свидетельствовали о том, что оратор следует определенной программе. Иден ратовал за создание действительно коалиционного правительства, представляющего все партии (Компартия, разумеется, не имелась в виду), которое обеспечивало бы социальную справедливость внутри страны и осуществляло эффективную внешнюю политику. "Я призываю, - говорил Иден, - не просто к созданию правительства из представителей всех партий; такое правительство - это лишь механизм. Что более важно, так это дух единства, решимость предпринять общенациональное усилие с целью обеспечить для нашего народа не только оборону, гарантирующую его безопасность, но и занятость на фабрике и на земле. Важно вдохнуть в него веру в то, что демократия может достигнуть этих целей". Эти туманные, расплывчатые рассуждения о какой-то надклассовой социальной справедливости были рассчитаны на привлечение внимания и обеспечение поддержки широких народных масс. Однако дальше банальностей и общих мест Иден в своей внутриполитической программе не шел.

Более определенной представляется его внешнеполитическая концепция. Цель английской внешней политики, говорил он, "состоит в том, чтобы устранить возможные причины для возникновения войны в духе взаимного сотрудничества и доброй воли". Это было сказано уже после Мюнхена, в ноябре 1938 года. И здесь Иден - все еще сторонник политики "умиротворения". Но теперь в его выступлениях присутствует призыв к тому, чтобы Англия быстрее вооружалась.

Как и ранее, Иден говорит о том, что Германия и Италия в ответ на уступки со стороны Англии должны делом показать свою готовность к сотрудничеству с ней. Это концепция "гарантированного умиротворения". Иден, замечает Броад, "отвергая идею "умиротворения" с позиции Слабости, требовал создания позиции силы через национальное единство".

Ряд других консерваторов также считали, что "умиротворение" должно быть гарантированным, что верить Гитлеру и Муссолини на слово нельзя. Это были рядовые консервативные депутаты парламента. Они начали встречаться более или менее регулярно еще с весны 1938 года для совместного обсуждения внешнеполитических проблем. Их встречи были известны как встречи "Группы". Было и другое название, данное "Группе" организатора ми консервативной партии, - "Очаровательные ребята". В этом ироническом названии чувствуется намек на внешность Идена.

Исследователи не смогли установить точную дату создания "Группы". Она не имела ни определенного членского состава, ни организационной структуры, ни аппарата. Ее состав был текучим и не превышал 20 чело век. Кроме Идена в "Группу" входили Крэнборн, Томас, Патрик, Эмери, Макмиллан, Спирс, Никольсон и ряд других деятелей. Никаких обязательных для ее участников решений "Группа" не принимала. Это, по существу, был дискуссионный клуб по проблемам внешней политики. Из высказываний "Очаровательных ребят" можно заключить, что они придавали большее значение приемам традиционной дипломатии и балансу сил, чем правительство.

Самым опасным и последовательным критиком внеш ней политики Чемберлена был в это время Уинстон Черчилль. Казалось бы, Иден должен был соединить свои усилия с Черчиллем, но он не сделал этого. "Группа" сторонилась Черчилля.

Высказывания Идена в пользу создания правительства всех партий несомненно свидетельствовали о его желании вернуться к власти. Зная о своей репутации, Иден справедливо полагал, что при создании такого правительства его, по всей вероятности, призовут обратно. Пост министра иностранных дел в этом случае ему был гарантирован, а если очень повезет, то могут предложить и кресло премьер-министра. По мере того как у общественного мнения увеличивались сомнения в разумности политики Чемберлена, рос авторитет Идена в стране.

Чтобы обезопасить себя с этой стороны, премьер-министр применил традиционный в Англии способ. Он ре шил подкупить Идена и предложил ему вернуться в со став правительства, но не на пост министра иностранных дел. Иден подумал-подумал и отказался. И поступил правильно. Время работало против Чемберлена. Вскоре Иден вернулся в правительство на лучших условиях

В декабре 1938 года Иден вместе с женой предпринял поездку в США. Это был также верный шаг. Дело явно шло к войне, в которой интересы Англии и США должны были на определенное время совпасть. Рузвельт все больше и больше активизировался во внешнеполитической сфере. Все это означало, что роль отношений с США быстро возрастала. Президент после столкновения в январе 1938 года недоброжелательно относился к Чемберлену, что было лишним аргументом в пользу того, чтобы показаться в США и продемонстрировать свои симпатии к американцам.

С американской стороны было проявлено подчеркнутое внимание к Идену. С таким шумом не принимали да же самых знаменитых кинозвезд. Как только пароход "Аквитания" вошел в нью-йоркскую гавань, к нему при швартовался катер береговой охраны, чтобы принять на борт и доставить на берег чету Иденов. В фешенебельной гостинице "Уолдорф Астория" был организован при ем в их честь. Посмотреть и послушать Идена пришли 4000 человек. Гостей из Лондона принял мэр Нью-Йорка Лагуардиа. Они посетили представление на Бродвее, где по ходу пьесы один из персонажей упоминает имя Идена. Газеты были заполнены его фотографиями, описаниями его костюма, шляпы и галстука. В Идене американцы видели воплощение идеального англичанина. Их удивило, что он не носил традиционного черного зонтика - непременную принадлежность Чемберлена и вообще всякого английского джентльмена в любую погоду. В этом усматривался либерализм гостя из Лондона.

Иден выступил перед Национальной ассоциацией предпринимателей, произносил приветственные речи на многочисленных обедах и приемах. Ни о чем серьезном он не говорил, но его высказывания должны были создать у слушателей впечатление, что он с симпатией относится к США, что он сторонник демократий, понимающий угрозу им со стороны диктатур. Все это подавалось в мягких и обтекаемых выражениях.

В Вашингтоне Иденов приняла супруга президента Элеонора Рузвельт (с президентом встречи не было) и заместитель министра иностранных дел Самнер Уэллес. В Белом доме машинистки, потеряв голову от счастья лицезреть воочию очаровательного английского политика, восторженной толпой ходили за ним из комнаты в комнату; пришлось спасаться от экспансивных американок в раздевалке.

К рождеству Идены, весьма довольные поездкой, вернулись домой, привезя с собой 100 собственных фотографий, вырезанных из американских газет. "Некоторые, однако, чувствовали,- замечает на этот счет Барденс,- что преклонение перед Иденом несколько перешло границы и что его репутация базируется на нереальной основе. Его восхваляли больше за то, что он отказался делать, чем за то, что он сделал".

Пока Иден путешествовал за океан, Чемберлен наводил жесткий порядок в среде консервативных членов парламента. В палате общин он выступил с речью, в которой дал понять, что не потерпит свободомыслия, проявленного кое-кем в дебатах по Мюнхену. Руководители консервативных организаций в избирательных округах потребовали объяснений от "несогласных" и без околичностей предупредили, что если они не образумятся, то на следующих выборах (которые ожидались в ближайшие месяцы) могут не рассчитывать на избрание в парламент от данного округа.

Некоторые, например Уинстон Черчилль, оттягивали как можно дольше свои объяснения в избирательных округах. Кое-кто пробовал бунтовать. Когда герцогиня Атольская возмутилась нажимом (она вызвала недовольство партийных боссов критикой политики правительства в отношении Испании) и, отказавшись от старого парламентского мандата, попыталась пройти в палату общин как "независимая", ее тут же провалили. "Несогласные" задумались и притихли.

Иден удвоил осторожность. Журнал "Ныостейтсмен" писал, что он "ведет игру, целью которой является руководство консервативной партией.., оставляя дверь открытой для возможных комбинаций в будущем". А "Спектейтор", отмечая, что Иден последовательно уклоняется от обвинений в адрес своих бывших коллег по правительству, утверждал: "В этом его сила". Члены "Группы" следовали примеру лидера, а некоторые из них пытались убедить партийных боссов в своей благонадежности.

15 марта 1939 г. Гитлер двинул свои войска в Чехословакию и занял всю ее территорию. Это было проделано без согласования с участниками Мюнхенского совещания. Тем самым нацистский фюрер разорвал Мюнхенское соглашение, а также пресловутую англо-германскую декларацию. Это был полный провал политики "умиротворения". Стало ясно, что Германию уступками задобрить нельзя, что она взяла курс на установление своей гегемонии в Европе. "Последняя акция Гитлера, - писал "Спектейтор", - продемонстрировала стране... истинную ценность Мюнхенского соглашения. Политика умиротворения не только скончалась, ...но ее необходимо срочно похоронить".

Английское правительство в этот момент еще раз предало Чехословакию. Ведь в Мюнхене Чемберлен обещал гарантировать ее неприкосновенность в послемюнхенских границах. Хотя английское правительство понимало, что Гитлер намерен захватить Чехословакию ("За недели и даже месяцы заранее нетрудно было догадаться, куда теперь двинется Гитлер", - писал Кадоган), знало твердо сроки захвата, но ничего не предприняло, чтобы помешать этому. Даже предложение французов послать Гитлеру предупредительную ноту было отрицательно встречено в Лондоне.

После встреч с Гитлером Чемберлен уверял своих министров: "У меня создалось впечатление, что Гитлер - это человек, на которого можно положиться". "Он не на рушит своего слова", "...он страстно желает обеспечить дружбу с Англией". Прошло два-три месяца, и в одобрен ном Чемберленом документе читаем: "психическое со стояние Гитлера, его безумная ненависть к Англии" свидетельствуют о том, что он "может предпринять без какого-либо предлога неожиданное нападение с воздуха на Англию". Этот документ датирован 24 января 1939 г.

Что же произошло за четыре месяца после Мюнхена? "Еще в ноябре (1938 г.), - говорится в том же документе, - были сведения (которые становились все более определенными.- В. Т.), что Гитлер планирует следующую внешнеполитическую авантюру на весну 1939 года. Вначале казалось.., что он думает об экспансии на Восток. В декабре перспектива создания независимой Украины под германским вассалитетом широко обсуждалась в германии".

Вот, оказывается, на что надеялись в Лондоне! Не раз в дневниках Кадогана (в опубликованном тексте!) встречаются записи о том, что в Форин оффис верили в "проекты немцев... приобрести господствующее положение на Украине". Это означает, что на Даунинг-стрит с нетерпением ожидали военного нападения Германии на СССР (ибо как иначе осуществить захват Украины?), ожидали платы за выдачу ей Чехословакии. Однако уже к концу января 1939 года в распоряжении английского правительства было так много данных о намерении Гитлера не считаться с ним, что оно всерьез начало размышлять о возможности германского удара на Запад. Несмотря на это, правительство Чемберлена ничего не сделало, чтобы помешать Германии 15 марта захватить всю Чехословакию.

Вскоре после того, как Лондон и Париж "проглотили" полный захват Чехословакии, Гитлер отторг Мемель от Литвы, а Муссолини захватил Албанию. Изменение баланса сил в пользу агрессивных стран происходило теперь с фантастической быстротой.

Реакция в Англии на эти события была разная. Чемберлен и теперь не желал отказаться от своей линии. Но возмущение общественного мнения нарастало и оказывало давление на членов парламента. Уже очень многим было ясно, что политика "умиротворения" поставила Англию и Францию на грань катастрофы: они должны или принять господство Германии в Европе, или начать войну против нее в условиях во много раз худших, чем, например, в 1936 году, когда германскую агрессию можно было остановить сравнительно легко.

В это время уже некоторые консервативные депутаты, например Бэвер, заявляли: нам не нравится Советская Россия, но "мы не можем обойтись без нее". Идея опоры на мощь СССР с целью выравнивания баланса сил становилась все более популярной в неофициальных политических кругах. В известной степени эта идея начинала оказывать влияние и на умонастроения Идена.

Во второй половине марта 1939 года стало ясно, что следующей жертвой нацистской Германии явится Поль ша. Несмотря на все свои симпатии к фашизму, британские правящие круги не могли безучастно отнестись к дальнейшему изменению баланса сил в ущерб Англии.

Чтобы припугнуть германское правительство и сделать его более сговорчивым, Чемберлен, позировавший теперь как "обманутый апостол умиротворения", 31 марта зая вил, что Англия (Франция последовала ее примеру) гарантирует независимость Польши. После захвата Италией Албании гарантии были даны Греции и Румынии, начались переговоры с Турцией.

Многие тысячи книг и статей написаны, чтобы доказать, что после 15 марта наступил конец политики "умиротворения" и английское правительство обратилось к новому курсу. Лживость этой версии многократно была доказана марксистскими, да и не только марксистскими историками. Политика "умиротворения" продолжалась до сентября 1939 года, затем до мая 1940 года, а чемберленовские гарантии были лишь тактическим ходом, имевшим две цели: успокоить общественное мнение и воздействовать на правительства Германии и Италии, подтолкнуть их к заключению, наконец, реального соглашения с Англией. Эти же цели преследовали и англо-франко-советские переговоры, проходившие весной и летом 1939 года.

Существовала ли в то время объективная возможность для заключения союза между Англией, Францией и СССР против германской агрессии? Безусловно, да. Во- первых, Советский Союз неоднократно демонстрировал свою искреннюю готовность принять участие в системе коллективной безопасности, которая могла бы остановить надвигавшуюся войну, и, во-вторых, для СССР, Англии и Франции нависла общая угроза со стороны Германии и, следовательно, была общая заинтересованность парировать эту угрозу. Казалось бы, в такой ситуации у Англии и Франции был только один разумный образ действий - вместе с СССР создать единый фронт против агрессии. В те дни еще можно было исправить положение. Но в Лондоне и Париже продолжали азартную игру, где став кой были судьбы стран и народов.

Под давлением со стороны общественного мнения правительства западных держав стали маскировать свою политику несложными дипломатическими средствами: официальные лица в Лондоне и Париже вдруг стали частыми гостями в советских посольствах, и такие посещения получали широкое освещение в печати. Но в Москве это ни кого не ввело в заблуждение. М. М. Литвинов в этой связи писал полпреду СССР в Англии: "Я полагаю, что у

Вас нет никаких иллюзий насчет англо-советских отношений и что Вы не преувеличиваете значения положительного отношения к Вашим приглашениям на завтраки членов правительства. Часто бывает, что существенное скрытое ухудшение отношений пытаются компенсировать легкими открытыми манифестациями корректности, что имеет место в данном случае". 19 февраля 1939 г. в записи беседы с английским послом нарком отмечал: "Я указал послу, что пока не вижу никаких признаков какого-либо изменения курса, обозначившегося в Мюнхене". "Мы имеем дело только с жестами и тактическими маневра ми,- резюмировал Литвинов, - а не с действительным стремлением Чемберлена к сотрудничеству с нами". Таким образом, Советское правительство прекрасно видело двойную игру мюнхенцев.

Некоторые историки полагают, что переговоры между Советским Союзом, Англией и Францией о союзе, который должен был обуздать дальнейшую германскую агрессию в Европе, начались 18 марта 1939 г. и что инициатива этих переговоров принадлежала английскому правительству. Вероятно, было бы более правильным считать, что переговоры с упомянутой целью начались месяцем позже и что инициатива их принадлежит Советскому Союзу.

Если вдуматься в смысл дипломатической переписки и переговоров между представителями трех держав в период с 18 марта по 17 апреля, то нельзя не прийти к вы воду, что на протяжении этого месяца правительства Англии и Франции вели не переговоры о союзе, а предпринимали попытки спровоцировать СССР на такие дипломатические меры против Германии, которые вызвали бы дальнейшее ухудшение советско-германских отношений, побудили бы Гитлера оставить планы нанесения первого удара на Западе и совершить вместо этого военное нападение на Советский Союз.

На языке документов факты выглядят следующим об разом. В связи с усилившимся нажимом Германии на Румынию (Гитлер вымогал у нее важные экономические и политические уступки) английское правительство запросило 18 марта одновременно через советского полпреда в Лондоне и наркома иностранных дел в Москве, "может ли Румыния рассчитывать на помощь СССР в случае германской агрессии, в какой форме и в каких размерах". М. М. Литвинов ответил, что Советское правительство "тоже может чувствовать потребность, прежде чем ответить на запрос Сидса (посол Англии в СССР. - В. Т.), знать позицию других государств, в частности Англии". Нарком "выразил удивление, что нашей помощью интересуется Англия, а не Румыния, которая к нам не обращалась и, может быть, даже не желает ее". Однако Советское правительство, стремившееся не упустить ни од ной возможности для переговоров с западными держава ми о совместном сопротивлении агрессии, решило использовать обращение англичан для внесения важного предложения о неотложных мерах по предотвращению агрессии.

Вечером того же дня М. М. Литвинов вызвал Сидса и передал ему советское предложение "немедленно созвать совещание из представителей СССР, Англии, Франции, Польши и Румынии". Нарком объяснил послу, что "из вопросов одного правительства другому о позиции каждого ничего не выйдет, а поэтому необходима общая консультация". Американский историк Флеминг впоследствии так расценил советскую акцию: "Это было то, в чем ощущалась неотложная необходимость". Но это было не то, чего хотели английские деятели. Уже на следующий день министр иностранных дел Англии сообщил советскому полпреду, что он "консультировался с премьером по вопросу о предлагаемой конференции", и они "пришли к выводу, что такой акт был бы преждевременным". Тем самым конкретное, деловое советское предложение о борьбе с агрессией было отклонено английской стороной.

21 марта Сидс вручил М. М. Литвинову проект декларации СССР, Англии, Франции и Польши о том, что эти страны обязуются совещаться о шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления агрессии. Сидс заявил, что "декларация составлена в таких не обязывающих выражениях и так лаконично, что вряд ли могут быть серьезные возражения". Такой характер доку мента меньше всего импонировал Советскому правительству. Однако, следуя принципу "лучше что-либо, чем ничего", правительство СССР на следующий же день уведомило правительство Великобритании, что принимает его предложение. Но английская сторона вначале за тянула ответ, а затем сообщила, что вопрос о декларации следует считать отпавшим.

На первый взгляд английская позиция выглядит непоследовательной и непонятной, однако в ней была своя логика. Объяснение ее следует искать в английских источниках того периода. Обратимся к одному из последних. Издатель дневников Кадогана Дэвид Дилкс, говоря, что взгляд Кадогана на Россию "не изменился ни в 1941, ни в 1945 годах", цитирует относящийся к февралю 1939 года документ, подготовленный Кадоганом для Форин оффис: "Бесполезно обсуждать, что опаснее для нас - фашизм или коммунизм. Совершенно ясно, что в данный момент (подчеркнуто Кадоганом. - В. Т.) фашизм более опасен..." И далее Кадоган заявляет: "Я ненавижу коммунизм, практикуемый в России". Это важный документ, ибо он излагает не столько мнение Кадогана, сколько позицию министерства иностранных дел и правительства - перманентную позицию: ее придерживались в 1939 году, в годы антигитлеровской коалиции и в послевоенный период. В ней сочетаются глубокая ненависть к Советскому Союзу и сознание необходимости сотрудничать с ним во имя собственного спасения.

Нельзя не учитывать также, что с каждым днем в Ан глии и во Франции (в несколько меньшей степени) нарастали требования народных масс объединиться с СССР для отпора агрессии. Чтобы успокоить народные массы, Чемберлен затевал переговоры с Советским правительством, а когда его демарши давали результат, тут же брал свои предложения обратно, ибо он не искал союза с СССР против агрессора, а думал о сговоре с ним против СССР. Английский премьер шел на прямой обман своего народа с целью скрыть истинную позицию правительства. 24 марта Кадоган записал в дневнике: "В 9 час. 45 мин. был на Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр беседовал с лейбористами. Он разъяснил им.., что мы не относимся к России прохладно".

Что касается французского правительства, то оно по ка активности не проявляло. М. М. Литвинов писал полпреду в Париже Я. З. Сурицу: "Франция, поскольку дело нас касается, как будто совершенно стушевалась, предоставив даже разговоры с нами одной Англии". А Англия вела переговоры лишь для видимости, и Советское правительство это прекрасно понимало. "В самом деле, - писал М. М. Литвинов Я. З. Сурицу 11 апреля, -в разговорах с нами англичан и французов после истории о совместной декларации не содержалось даже намека на какое-либо конкретное предложение или о каком-либо соглашении с нами. Если расшифровать эти разговоры, то выясняется лишь желание Англии и Франции, не входя с нами ни в какие соглашения и не беря на себя никаких обязательств по отношению к нам, получить от нас какие- то обязывающие нас обещания... Но почему мы должны принимать на себя такие односторонние обязательства?" Недобросовестность позиции западных держав заранее обрекала любые переговоры с СССР на провал.

15 апреля английское правительство обратилось к правительству СССР с вопросом, не согласится ли оно сделать заявление о том, что в случае агрессии против какого-либо его европейского соседа Советский Союз окажет ему помощь, если она будет желательна. Предложение, по сути дела, было'провокационным. Его авторы приглашали СССР заявить, что при определенных обстоятельствах он будет воевать против Германии, но сами не обещали ему никакой поддержки. Это было не чем иным, как попыткой втянуть Советский Союз в войну с Германией один на один. Даже Сидс понимал несуразность такого предложения. После его вручения, "поразмыслив день", он сообщил своему министерству иностранных дел: предложение создает впечатление, что "мы не имеем серьезных намерений, а Советский Союз, понятно, опасается, что ему придется таскать каштаны из огня".

Если английское правительство не имело серьезных намерений организовать фронт сопротивления агрессии, то у Советского правительства, напротив, такие намерения были. Поэтому оно использовало английское предложение для того, чтобы вручить 17 апреля 1939 г. правительствам Англии и Франции свои предложения, предусматривавшие обязательство трех держав оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая и военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств. Внесение Советским правительством этих предложений и положило начало трехсторонним переговорам о заключении военного оборонительного союза СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе.

Это был искренний конструктивный шаг со стороны Советского правительства. Американский историк Флеминг характеризует предложение СССР от 17 апреля как "максимально реалистическое". "Никакими другими мирными средствами, - пишет он, - невозможно было остановить Германию или обеспечить выигрыш в войне, если бы Гитлер стал упорствовать".

Искренность Советского правительства и серьезность его намерений не вызывали сомнений у многих аккредитованных в Москве дипломатов. Временный поверенный в делах США в СССР телеграфировал государственному секретарю 22 апреля: "Советский Союз занял позицию исключительно широкого сотрудничества с Францией и Англией".

В Москве знали, что Лондон и Париж лишь в тактических целях предпринимают некоторые внешнеполитические шаги, якобы означающие перемену их политического курса, а в действительности там намерены добиваться нового сговора с Гитлером. На что же в таком случае рас считывало Советское правительство, предлагая Англии и Франции союз против агрессии? Во-первых, оно полагало, что общественное мнение западных стран будет усиливать нажим на свои правительства в пользу сотрудничества с СССР, во-вторых, учитывало действие межимпериалистических противоречий, препятствовавших соглашению между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией и Италией - с другой, и наконец, в-третьих, считало, что необходимо использовать все, даже малейшие возможности, чтобы попытаться создать единый фронт государств и народов против угрозы фашизма и войны. Это была абсолютно правильная политика, и если усилия Советского правительства в тот момент не увенчались успехом, то только потому, что поддержка их силами, вы ступавшими на Западе против угрозы войны, оказалась недостаточно мощной.

Как же реагировали в Лондоне на советское предложение? Кадоган подготовил для Галифакса свои соображения, сводящиеся к тому, что "военная помощь России будет иметь сомнительную ценность за пределами ее собственных границ". "Мы должны взвесить, - предлагал Кадоган, - преимущества бумажного обязательства Рос сии присоединиться в войне к одной стороне и ущерб, проистекающий от того, что мы открыто объединимся с Россией. Преимущества по меньшей мере проблематичны". Галифакс одобрил эти соображения.

19 апреля состоялось заседание комитета по внешней политике, на котором обсуждались "злонамеренные" (по определению Кадогана) советские предложения. Мнение Кадогана получило "общее одобрение", и он послал теле грамму французам, "настаивающую, чтобы они не отвечали Советам, не проконсультировавшись с нами".

21 апреля Галифакс заявил польскому послу Рачинскому, что советское предложение, хотя оно и серьезно, идет далее того, на что готово пойти британское правительство.

25 апреля комитет по внешней политике обсуждал ответ Москве. Обсуждение "продолжалось недолго, - пишет Кадоган, - все согласились отвергнуть советские предложения".

8 мая английское правительство вместо соглашения трех сторон о взаимной помощи предложило Советскому правительству сделать одностороннюю декларацию о том, что в случае вовлечения Англии и Франции в военные действия Советский Союз считал бы себя обязанным не медленно оказать им содействие. И ни слова о том, на что СССР может рассчитывать со стороны Англии и Франции. "Как видите,- телеграфировал полпреду СССР во Франции нарком иностранных дел В. М. Молотов, сменивший на этом посту М. М. Литвинова, - англичане и французы требуют от нас односторонней и даровой помощи, не берясь оказывать нам эквивалентную помощь".

Через неделю Советское правительство уведомило своих партнеров по переговорам, что, внимательно рассмотрев их предложения, оно пришло к следующему заключению: эти предложения "не могут служить основой для организации фронта сопротивления миролюбивых государств против дальнейшего развертывания агрессии в Европе", ибо "не содержат принципа взаимности в отношении СССР и ставят его в неравное положение, так как они не предусматривают обязательства Англии и Франции по гарантированию СССР в случае прямого нападения на него со стороны агрессоров". Одновременно Советское правительство выдвинуло предложения, в случае реализации которых был бы создан действительный барьер против агрессии.

19 мая новые предложения СССР рассматривались комитетом по внешней политике. "Мы подходим, - записал Кадоган, - к моменту, когда надлежит сделать вы бор между союзом с СССР (или пактом взаимопомощи) и провалом переговоров со всеми вытекающими из этого последствиями... Премьер-министр с ненавистью относится к союзу с СССР. Стэнли, Хор, Малькольм Макдональд, Чэтфилд, я думаю, также и Инскип и Барджин - за союз! К ним, мне кажется, следует добавить Галифакса. Премьер-министр, Моррисон и Саймон - против. Договорились, что предлогом, под которым следует отклонить советские предложения, должна быть ссылка на то, что Польша и Румыния не хотят объединения с Россией". Через день Кадоган отметил в дневнике: "Премьер-министр говорит, что он скорее подаст в отставку, чем подпишет союз с СССР". Итак, новое советское предложение также было отклонено английским, а вслед за ним и французским правительствами.

Позиция западных держав не была секретом для их союзников. Интересно в этом отношении письмо польско го посла в Англии министру иностранных дел Польши от 19 мая. Посол рассказывает, что, по мнению некоторых политических деятелей, "Галифакс и премьер Чемберлен, первый - по идеологическим соображениям, второй же - чтобы полностью не закрыть себе пути к политике "умиротворения", сознательно и с умыслом затягивают переговоры с Москвой".

Германское правительство еще лучше было информировано о переговорах, чем поляки. В Форин оффис действовал агент, работавший на нацистов, и поэтому, как замечает Дилкс, "Германия получала из Лондона секретную информацию об англо-французских переговорах с Москвой".

Советское правительство отдавало себе отчет в том, что его партнеры ведут нечестную игру. В. М. Молотов дал понять это в беседе с дипломатическими представителями Англии и Франции в Москве 27 мая. "Отвечая Сидсу и Пайяру, - гласит запись беседы, - т. Молотов начал с заявления, что, ознакомившись с англо-французским проектом, он вынес отрицательное заключение об этом документе. Англо-французский проект не только не со держит плана организации эффективной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе, но даже не свидетельствует о серьезной заинтересованности английского и французского правительств в заключении соответствующего пакта с СССР. Англо-французские предложения наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем. Возможно, что эти разговоры и нужны Англии и Франции для каких-то целей. Советскому правительству эти цели неизвестны. Оно заинтересовано не в разговорах о пакте, а в организации действенной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе. Участвовать только в разговорах о пакте, целей которых СССР не знает, Советское правительство не намерено. Такие разговоры английское и французское правительства могут вести с более подходящими, чем СССР, партнерами". Вероятно, кое-кому тон этого заявления покажется слишком резким. Однако сей час в свете опубликованных секретных документов совершенно ясно, что такой тон в разговоре с дипломата ми, ведшими двойную игру, был вполне оправдан.

Документы английского правительства рассказывают о том, как обсуждался в Лондоне вопрос о посылке в Москву специального представителя для ведения переговоров. Известно, что Чемберлен лично трижды ходил на поклон к Гитлеру, чтобы достичь Мюнхенского соглашения. Затем он явился в Рим к Муссолини. В СССР для ведения переговоров о создании союза, который был призван спасти мир в Европе, послали рядового чиновника министерства иностранных дел Стрэнга. Если бы английское правительство серьезно относилось к переговорам, оно как минимум должно было поручить их министру иностранных дел. Ведь с советской стороны их вел Председатель Совета Народных Комиссаров. В Москве готовы были принять Галифакса, но он отказался по ехать. Когда в английском правительстве обсуждался этот вопрос в июле 1939 года и зашла речь о посылке в Москву министра, Чемберлен заявил, что это "весьма затруднительно", так как "вызвало бы серьезную задержку и было бы унизительным для нас".

В этот период Антони Иден становится сторонником необходимости "тройственного союза между Англией, Францией и Россией на основе полной взаимности", то есть "если Россия подвергнется нападению, Англия и Франция должны прийти ей на помощь, а если Франция или Англия - то Россия оказывает им помощь". Иден считал, что три державы должны помочь и любой другой европейской стране, если она явится жертвой агрессии. В начале мая Иден выступил в палате общин в пользу скорейшего заключения договора с СССР.

Через несколько дней он встретился за обедом с Гали факсом. Разговор за столом касался предполагаемых переговоров. "Почему бы вам, Эдвард, не поехать в Москву и не возглавить делегацию?" - спросил Иден. "Это не принесло бы никакой пользы, - ответил Галифакс. - Не те люди. Абсолютно никакого контакта с ними". Его собеседник напомнил о троекратных визитах Чемберлена к Гитлеру и заметил, что если бы английскую Делегацию в Москве возглавил человек высокого ранга, то русские восприняли бы это как свидетельство того, что в Лондоне нет предубеждения к ним. Затем Иден сказал: "Если это будет приемлемо для правительства, я готов сам по ехать". Галифакс сделал вид, что идея ему нравится, и обещал доложить о ней премьер-министру. Вскоре Иден узнал, что Чемберлен не согласен на его поездку в СССР.

И все же в Москве благодаря твердости и настойчивости Советского правительства удалось договориться по ряду спорных вопросов. Но в июле представители западных держав поставили (уже в который раз!) переговоры на грань срыва, не желая принять советскую формулировку о "косвенной агрессии" и прибегая в этом вопросе, по словам Молотова, к всевозможным жульничествам и недостойным уверткам. Смысл такого упорства был ясен: они хотели оставить лазейку для агрессора.

Предметом серьезных расхождений был вопрос о военном соглашении. По мнению Советского правительства, оно должно было стать неотъемлемой частью политического договора. Правительства же Англии и Франции, уклонявшиеся от принятия на себя конкретных обязательств, пытались отложить вопрос о военном соглашении на неопределенное будущее. В. М. Молотов в теле грамме полпредам СССР в Лондоне и Париже назвал англо-французское предложение о том, чтобы прежде договориться о "политической" части договора и только "после этого перейти к военному соглашению", мошенническим, поскольку оно "разрывает единый договор на два договора" и противоречит основному советскому предложению об одновременности заключения всего до говора, включая и его военную часть, "которая является самой важной и самой политической частью договора".

"Вам понятно, - писал нарком, - что без совершенно конкретного военного соглашения как составной части всего договора договор превратился бы в пустую декларацию, на которую мы не пойдем. Только жулики и мошенники, какими проявляют себя все это время господа переговорщики с англо-французской стороны, могут, прикидываясь, делать вид, что будто бы наше требование одновременности заключения политического и военного соглашения является в переговорах чем-то новым, а в прессе пустили даже утку, что мы требуем будто бы военного соглашения предварительно, то есть до заключения политического соглашения. Непонятно только, на что они рассчитывают, когда пускаются в переговорах на такие неумные проделки. Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя".

Справедливость этой оценки подтверждается донесением Стрэнга английскому правительству от 20 июля. "Неверие и подозрения (советских представителей. - В. Т.) в отношении нас в ходе переговоров не уменьшились,- констатировал Стрэнг, - так же как и уважение к нам не возросло. Тот факт, что мы создавали трудность за трудностью в вопросах, не казавшихся им существенными, породил впечатление, что мы не стремимся сколь ко-нибудь серьезно к соглашению". И действительно, западные державы не стремились к соглашению с СССР. Правда, французское правительство обнаруживало больше готовности договориться с Советским Союзом, чем английское (хотя и в составе последнего были министры, понимавшие ценность для Англии опоры на СССР). Чемберлен стремился не к союзу с СССР, а к новому сговору с Гитлером.

Параллельно с переговорами в Москве в Лондоне в глубочайшей тайне велись переговоры с представителями Германии. Еще в марте 1939 года М. М. Литвинов, учитывая характер британской внешней политики, предвидел возможность таких переговоров. Он полагал, что английское правительство использует контакты с СССР как "усиление акции по натравливанию Гитлера на Восток: или, мол, на Восток, или же мы с ним сойдемся против тебя".

В первые же месяцы после Мюнхенской конференции кабинет Чемберлена пытался начать переговоры с наци стами, но те предпочитали выслушивать своих собеседников и помалкивать. Летом 1939 года Лондон более настойчиво ставил перед Берлином вопрос о переговорах. Гитлеру предлагали тщательно разработанную программу таких переговоров и соблазняли его обещаниями крупных уступок. В мае посол Польши в Англии писал своему министру иностранных дел: Чемберлен несомненно избегает всего, что "лишало бы его возможности вновь вернуться к переговорам с Берлином и, возможно, с Римом". По мнению посла, недавнее выступление Чемберлена "является очередным, не знаю, которым уже по счету, предложением, обращенным к Германии, прийти к соглашению. В то же время в этом выступлении нашло также отражение его давнишнее отрицательное отношение к заключению формального союза с Советами".

Примерно в это же время Кадоган записывал: "Дело выглядит так, что Даунинг-стрит, 10 опять ведет речь об "умиротворении"".

В пользу нового Мюнхена упорно трудился английский посол в Берлине Гендерсон. Записывая беседу с ним от 13 июня, статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Вайцзекер отмечал, что Гендерсон "говорил о готовности Лондона к переговорам с Берлином", "критически высказывался об английской политике в Москве" и заявил, что он "не придает никакого значения пакту с Россией". Через две недели собеседники встретились вновь. И опять Гендерсон занялся поисками "исходных моментов для новых англо-германских переговоров". Он готов был обещать прекращение Англией пере говоров в Москве, если бы немцы посулили взамен начать официальные переговоры с его правительством. "Как и 14 дней назад, - записывает Вайцзекер,- посол снова спросил, не послужило ли бы окончание переговоров Англии с Москвой стимулом для начала англо германских переговоров... По его словам, было бы абсолютно неверно полагать, что Чемберлен ушел с тропы мира". Под "тропой мира" следует понимать тропу "умиротворения" агрессоров.

Усилия лондонского правительства договориться с фашистской Германией достигли апогея в июле 1939 года. Переговоры с английской стороны вел в это время Гораций Вильсон - доверенное лицо Чемберлена. Он предложил германскому представителю Вольтату широкую программу переговоров, которых добивалось его правительство. В разделе "Политические вопросы" предусматривалось подтверждение существовавшего уже со времени Мюнхена соглашения о ненападении между Англией и Германией. В качестве платы за это английская сторона обещала отказаться от данных ею гарантий Польше и Румынии, то есть была готова выдать эти страны нацистам. Германии обещали принципиальный пере смотр Версальского договора в части, касающейся колоний. В разделе "Военные вопросы" предусматривалось достижение соглашений относительно вооружения и о "совместной политике" по отношению к "третьим странам". Наиболее подробно был разработан раздел "Экономические вопросы". Германии предлагалось осуществлять совместную политику в области снабжения обеих стран сырьем и раздела главных рынков сбыта. По мнению английской стороны, "в результате сотрудничества между обоими правительствами" экономические силы могли бы "развернуться в Европе и во всем мире под руководством Германии и Англии". При этом "планомерное германо -английское сотрудничество распространялось бы прежде всего на три крупных рынка: Британская империя (в частности, Индия, Южная Африка, Канада, Австралия); Китай (в сотрудничестве с Японией); Рос сия...".

Таким образом, Лондон предлагал Берлину договориться об экономическом разделе Европы и всего мира. Фашистам обещали даже участие в экономической эксплуатации Британской империи.

Английский план предусматривал создание "колониального кондоминиума в Африке". Предлагалось совместное освоение широких территорий, "охватывающих самые крупные области тропической и субтропической Африки. Сюда могли бы войти Того, Нигерия, Камерун, Конго, Кения, Танганьика (Немецкая Восточная Африка), Португальская и Испанская Западная и Восточная Африка, Северная Родезия". На этих территориях пред полагалось "организовать разработку сырья и производство продовольствия, осуществлять капиталовложения и вести внешнюю торговлю, упорядочить валюту и транс портную связь, административное управление, а также военный и полицейский контроль".

Обращает на себя внимание тот факт, что по вопросу об эксплуатации Китая на Даунинг-стрит намеревались заключить соглашение и со второй агрессивной держа вой - Японией.

Советский Союз английские политики тоже относили к числу рынков, подлежащих совместному "развитию" Англией и Германией. Можно лишь удивляться политической слепоте лондонских деятелей, абсолютно не представлявших, чем стал Советский Союз к 1939 году, и до пускавших возможность навязать ему положение полуколонии и сырьевого придатка капиталистических держав.

Английское правительство предлагало фашистской Германии кредиты и партнерство в борьбе с их империалистическими соперниками. "Германия и Англия, - говорил Вильсон Вольтату, - выступая поодиночке в конку рентной борьбе против всех промышленных государств, не могут и отдаленно добиться такого большого экономического подъема, который станет возможным при планомерно организованном сотрудничестве между нами". Это было предложение заключить экономический союз против США, Франции и других стран.

Английский план всеобъемлющего соглашения с Гитлером представлял собой архиреакционный замысел, направленный против многих стран и народов. Нельзя не учитывать, что речь шла о соглашении не просто с Германией, а с фашистской Германией. Это означало, что, предлагая немцам совместную эксплуатацию ряда стран, английское правительство обещало свое содействие для внедрения в них фашистского влияния. Тем самым английский план должен был повлечь распространение и укрепление фашизма как в Европе, так и на других континентах; в этом смысле он был враждебен интересам английского народа. Если бы план был реализован, то делу прогресса и демократии был бы. нанесен серьезный ущерб, а позиции реакции значительно укрепились бы; намного усилились бы эксплуатация трудящихся в раз витых странах и гнет колониальных народов.

Интересна судьба одного из важнейших документов того времени - меморандума, врученного Горацием Вильсоном во время тайных переговоров с нацистским эмиссаром. Он был написан на бланке резиденции английского премьер-министра. После того как этот меморандум был опубликован в числе других германских документов, английский профессор А. Дж. П. Тэйлор посвятил ему специальную статью в журнале "Ньюстейтсмен". Как рассказывает Тэйлор, Вильсон сообщал о своей бесе де с представителем нацистов "в духе, выгодном для Форин оффис, и его запись соответственно появилась в английских документах". Из нее следовало, что это была "безвредная беседа, в которой просто затрагивалась обычная тема готовности быть дружественными в отношении Германии, как только Гитлер вернется к мирным методам".

Опубликованные же германские документы свидетельствуют о том, что в беседе шла речь об одобренных Чемберленом и переданных Вильсоном фашистам важнейших предложениях: "Здесь полная программа сотрудничества, раздел иностранных рынков, промышленное и финансовое сотрудничество". Возникает вопрос, заявляет Тэйлор, "каким образом этот меморандум ускользнул от редакторов публикации английских документов? Не был ли он уничтожен Горацием Вильсоном или Невилем Чемберленом? Безусловно, многие люди были бы рады, что бы он исчез".

Достижение предложенного Англией соглашения не состоялось из-за крайне обострившихся противоречий между двумя странами. Из Лондона германскому фашизму предлагали огромные уступки, но в Берлине мечтали о большем - о завоевании единоличного господства над миром и поэтому уклонились от принятия английских предложений.

Английский план соглашения с фашистской Германией вскрывает всю глубину коварства английской дипломатии. Естественно, что ее двойная игра мешала успеху московских переговоров, она же сделала безрезультатны ми начавшиеся в августе 1939 года переговоры военных миссий СССР, Англии и Франции.

В июле западные державы обсуждали вопрос о срыве переговоров с СССР. Такая акция представлялась им желательной, во-первых, потому, что Советское правительство использовало переговоры для разоблачения лице мерной позиции своих партнеров, что создавало для них внутриполитические сложности, и, во-вторых, это был дополнительный жест, демонстрирующий их готовность добиваться соглашения с Германией. Сидс 12 июля телеграфировал Галифаксу, что для срыва переговоров лучше воспользоваться вопросом о "косвенной агрессии", чем вопросом о военном соглашении.

Однако прямой срыв переговоров сочли все же опасным. Стрэнг предупреждал, что это "может вынудить Советский Союз стать на путь... компромисса с Германией". Вопрос о "косвенной агрессии" повис в воздухе, а советское предложение начать переговоры военных миссий трех стран было принято - принято для того, чтобы таким образом без конца тянуть переговоры. В тех условиях это было равносильно их срыву. Как показывают обнародованные в конце декабря 1969 года документы английского кабинета, Галифакс по этому поводу говорил своим коллегам по кабинету: "Военные переговоры будут тянуться бесконечно, тем самым мы выиграем время и наилучшим образом выйдем из трудного положения, в которое попали".

Военные миссии Англии и Франции прибыли в Москву с нарочитой задержкой. Английский историк Дэвид Дилкс сообщает, что перед отъездом из Лондона английской военной миссии "было сказано - продвигаться как можно более медленно". Миссии прибыли без полномочий что-либо решать и подписывать (у английских военных вообще не оказалось никаких полномочий). У них было лишь два четких указания: по возможности тянуть переговоры и постараться в ходе переговоров получить исчерпывающие данные о состоянии советских вооруженных сил. Германский посол в Лондоне телеграфировал 1 августа своему МИД: "Военный, военно-воздушный и военно-морской атташе единодушно отмечают порази тельный скепсис английских военных в отношении пред стоящих переговоров с представителями советских вооруженных сил. Нельзя отделаться от впечатления, что с английской стороны переговоры ведутся главным образом с той целью, чтобы получить, наконец, представление о действительной боевой мощи советских вооруженных сил".

Полпред СССР во Франции 3 августа докладывал НКИД на основании бесед с ответственными деятелями в Париже, что французская миссия "выезжает в Москву без разработанного плана. Это тревожит и подрывает доверие к солидности переговоров... Причины всего этого кроются в том, что здесь и в Лондоне далеко еще не оставлены надежды договориться с Берлином и что на соглашение с СССР смотрят не как на средство "сломать Германию", а как на средство добиться лишь лучших позиций при будущих переговорах с Германией".

Вскоре полпред сообщил, что глава французской миссии генерал Думенк не слишком доволен характером напутствия, которое ему перед отъездом дали на Кэ д'Орсэ: "Никакой ясности и определенности"; "отделывались общими и шаблонными фразами и замечаниями"; "создается впечатление, что руководство военными переговорами, как и политическими, будет в руках англичан". Действительно, так оно и случилось.

Переговоры военных миссий начались со взаимной информации о состоянии вооруженных сил трех держав и их стратегических планах в части, касающейся Европы. Советская делегация развернула полную и впечатляющую картину состояния Красной Армии и ее возможного вклада в борьбу против агрессии в Европе. Как доносил Думенк в Париж 17 августа, "заявления советской делегации носили точный характер и содержали многочисленные цифровые данные... Одним словом, мы констатируем ярко выраженное намерение (Советского Союза. - В. Т.) не оставаться в стороне, а, как раз наоборот, действовать серьезно". Французский генерал был прав. СССР намеревался действовать серьезно в союзе с Англией и Францией по предотвращению войны в Европе.

В ходе переговоров имелось в виду, что Советский Союз будет обязан оказать своими вооруженными сила ми помощь Англии, Франции и их союзникам - Польше и Румынии в случае нападения Германии на эти страны. Но, как известно, у СССР не было общей границы с Германией, и Красная Армия могла действовать лишь через территории Польши и Румынии. Это - самоочевидное положение, и, не учитывая его, нельзя было вести никаких переговоров о взаимной помощи трех держав. Без согласия Польши на пропуск Красной Армии через ее территорию и военные, и политические соглашения о сов местных действиях против агрессора повисли бы в воз духе. В равной степени как мог Советский Союз помочь Румынии в случае германского нападения на нее, если Красная Армия не имела возможности использовать румынскую территорию для того, чтобы ввести свои части в соприкосновение с противником?

На вопрос главы советской военной делегации К. Е. Ворошилова, есть ли у Англии и Франции соответствующая договоренность с Польшей и Румынией, английская и французская делегации ответили отрицатель но. Тогда советская сторона предложила, чтобы такое согласие было получено правительствами Англии и Франции, если они хотят заключить с СССР военное соглашение.

Запись переговоров от 21 августа следующим образом передает заявление К. Е. Ворошилова: "Советская военная миссия не представляет себе, как могли правительства и генеральные штабы Англии и Франции, посылая в СССР свои миссии для переговоров о заключении воен ной конвенции, не дать точных и положительных указаний по такому элементарному вопросу, как пропуск и действия советских вооруженных сил против войск агрессора на территории Польши и Румынии, с которыми Англия и Франция имеют соответствующие политические и военные отношения. Если, однако, этот аксиоматический вопрос французы и англичане превращают в большую проблему, требующую длительного изучения, то это значит, что есть все основания сомневаться в их стремлении к действительному и серьезному военному сотрудничеству с СССР".

Это была совершенно закономерная и единственно возможная постановка вопроса. Между прочим, так ее рассматривали и дипломатические представители Англии и Франции в Москве. Английский посол Сидс телеграфировал Галифаксу: "Русские подняли теперь основной вопрос, от решения которого зависит успех или неудача военных переговоров". Поскольку англичане взяли на себя обязательства в отношении Польши и Румынии, подчеркивал он, советская делегация "имеет основания возложить на Великобританию и Францию обязанность обратиться к этим странам". Французский посол Пайяр также отмечал: "То, что предлагает русское правительство для осуществления обязательств политического до говора, по мнению генерала Думенка, соответствует интересам нашей безопасности и безопасности самой Польши". Едва ли, писал Пайяр, можно что-либо противопоставить советской позиции, которая "подводит нас к самой сущности вопроса".

Однако правительства западных держав, и прежде всего английское, не приняли необходимых мер, чтобы разумно решить вопросы, вставшие в ходе военных пере говоров. Да в Лондоне и не хотели их решать, поскольку не желали, чтобы московские переговоры дали положи тельные результаты. Когда глава английской военной миссии адмирал Драке сообщил своему правительству запрос советской делегации, Галифакс на заседании кабинета министров заявил, что "не считает правильным посылать какой-либо ответ на эти вопросы".

Так правительства Англии и Франции сорвали пере говоры 1939 года с СССР о создании союза против дальнейшей агрессии в Европе. Советскому правительству было ясно, что лондонские и парижские политики сделали это с единственной целью - чтобы продолжить мюнхенскую политику соглашения с фашизмом и подтолкнуть Германию к нападению на СССР.

В этих условиях Советское правительство, не желая играть на руку провокаторам войны и стремясь оградить интересы своих народов, пошло на единственно возможный в сложившейся тогда обстановке шаг и подписало с Германией пакт о ненападении. Тем самым военное нападение фашизма на Советский Союз было задержано почти на два года, которые партия и правительство использовали для энергичной подготовки страны, народа и их вооруженных сил к надвигающейся войне.

Внешняя политика империалистических стран и ее фальсификация самым непосредственным образом связаны между собой. Последняя имеет два этапа: первый этап - это фальсификация самой политики в то время, когда она проводится в жизнь, и второй этап - это фальсификация истории данной политики, осуществлявшаяся впоследствии на протяжении более или менее длительно го периода времени. Причем настойчивость усилий фальсификаторов зависит от большей или меньшей значительности в истории народов и стран, в международных отношениях тех или иных внешнеполитических акций со ответствующих правительств.

Правящие круги Англии и Франции представляли на родам в заведомо искаженном свете свои действия в период мюнхенского сговора, в последовавшие за Мюнхеном месяцы и, наконец, в месяцы, предшествовавшие возникновению второй мировой войны. Всеми имевшимися в их распоряжении пропагандистскими и политическими средствами мюнхенцы осуществляли грандиозный по раз маху и цинизму обман английского и французского народов и мирового общественного мнения относительно своей политики. Хотя "эластичность" совести буржуазных политиков хорошо известна, было бы, однако, неверно полагать, что эта злонамеренная ложь объяснялась личной бесчестностью и недобросовестностью тех или иных политических деятелей, скажем, Чемберлена или Гали факса.

Империалистическая внешняя политика, как бы ни тщились буржуазная историография и пропаганда доказать обратное, является продуктом деятельности не тех или иных лиц, ее вырабатывающих и осуществляющих, а выражением объективных интересов стоящих у власти в соответствующих странах классов: в данном случае монополистической буржуазии Англии и Франции. Эта политика не может не находиться в радикальном противоречии с объективными интересами трудящихся этих стран, то есть подавляющего большинства английского и французского народов.

Поэтому, чтобы заставить народы принять те или иные внешнеполитические акции империализма или хотя бы побудить их не оказывать таким акциям активного сопротивления, империалисты пытаются представить свою внешнюю политику в ложном свете, проще говоря, обмануть народы. Опыт международных отношений кануна второй мировой войны свидетельствует, что тогда этот обман был особенно интенсивен, правящие клики рассчитанно и цинично обманывали не только народы, но и свои парламенты и даже своих коллег по правительству. Это диктовалось тем, что чем меньшее число людей было посвящено в истинные замыслы узкой правящей верхушки, тем больше было надежды, что обман не рас кроется преждевременно. Приходилось также опасаться и тех политиков, принадлежащих к правящим партиям, которые были не согласны с проводимой политикой и открыто выступали против нее.

Политические и военные переговоры в Москве летом 1939 года сами по себе несли фальсификаторскую нагрузку, поскольку партнеры СССР вели их для маскировки своей продолжавшейся политики сговора с агрессором. В период, предшествовавший переговорам, когда общественное мнение Англии стало все более и более активно требовать нормализации отношений с СССР и совместной с ним борьбы против угрозы войны, лондонское правительство, как отмечалось выше, создавало видимость улучшения англо-советских отношений.

Когда начались переговоры, английская и французская пресса обходила молчанием советские предложения. "С нашими предложениями, - телеграфировал полпред из Лондона, - идет своеобразная игра. Сначала Чемберлен пытался замолчать их". Затем стала применяться тактика одностороннего, искаженного информирования общественного мнения о предложениях Москвы. Именно поэтому Советское правительство принимало меры для их широкого опубликования.

Отличительной чертой морально-психологической под готовки срыва московских переговоров и организации нового Мюнхена было стремление настроить общественное мнение благожелательно в отношении агрессивных сил и в то же время саму сделку с агрессором осуществить втайне от народов. Германский посол в Англии Дирксен писал в свой МИД, что "для сторонников этих планов наиболее головоломным является вопрос, как при ступить к осуществлению этих переговоров. Общественное мнение настолько возбуждено.., что опубликование сообщения о подобных планах ведения переговоров с Германией было бы немедленно взято под смертоносный огонь".

Как сообщалось в другом письме, исходящем из германского посольства в Лондоне, английский представитель, выражавший мысли Чемберлена, говорил: "Возбуждение народов достигло такой степени, что всякая попытка разумного урегулирования вопроса немедленно саботируется общественностью. Поэтому необходимо возвратиться к своего рода тайной дипломатии. Руководящие круги Германии и Великобритании должны бы по пытаться путем переговоров, с исключением всякого участия общественного мнения, найти путь к выходу". Это заявление убедительно свидетельствует о том, что правящие круги Англии всячески стремились осуществить антинародный сговор с фашизмом за спиной трудящихся масс.

За фальсификацией политики неизменно следует и фальсификация истории этой политики. Буржуазная историография продолжает дело буржуазных политиков, рисуя события прошлого в выгодном для правящих классов свете. Как правило, она берет на вооружение многие аргументы политики и пропаганды, что убедительно подтверждает наличие непосредственной связи между политикой, пропагандой и историографией.

Буржуазные историки утверждают (хотя и с разной степенью определенности), что фашисты смогли развязать вторую мировую войну, напав 1 сентября 1939 г. на Польшу, потому, что Советский Союз подписал с Германией пакт о ненападении. Не удержался от подобных заявлений и Антони Иден. В своих мемуарах, посвященных войне, он пишет: "Германо - советский пакт означал войну".

Выше было показано, с какой настойчивостью боролся Советский Союз за заключение с Англией и Францией соглашения о совместном противодействии угрозе новой мировой войны. Такое соглашение действительно могло бы остановить войну, но оно не было достигнуто потому, что правительства Англии и Франции этого не пожелали. Наиболее трезво мыслящие из буржуазных историков также приходят к выводу, что СССР искренне стремился к союзу с Англией и Францией и что если бы он был заключен, то в Европе была бы создана решительная преграда войне. А. Дж. П. Тэйлор утверждает: "Советская Россия стремилась не к захватам, а к безопасности в Европе. Объяснение этого очевидно. Советские государственные деятели ...не доверяли Гитлеру. Для них союз с западными державами представлялся более безопасным делом... Мы вполне можем предположить, что Советское правительство повернулось в сторону Германии только тогда, когда удостоверилось, что заключение этого союза невозможно".

Уинстон Черчилль, подытоживая английскую политику периода между двумя мировыми войнами, заметил: "Самодовольная глупость и беспомощность англичан... сыграли определенную роль в развязывании тех ужасных бедствий, которые обрушились на мир".

Прошли десятилетия с момента возникновения второй мировой войны, и уже в наше время английская газета "Гардиан" пишет: "Из опубликованных документов 1939 года ясно, что вторая мировая война не началась бы в том году, если бы правительство Чемберлена при слушалось к совету русских. Союз между Англией, Францией и СССР предотвратил бы войну, ибо Гитлер не мог тогда решиться на конфликт с великими державами на двух фронтах". Почему же все-таки не состоялся тогда этот союз? Газета отвечает на этот вопрос так: "Англия могла бы иметь приемлемый союз с Россией, если бы Чемберлен и его министры хотели этого. Россия нуждалась в союзе и хотела его. Англия нуждалась в нем, но не хотела его". Таково мнение, исходящее из источников, далеко не дружественных в отношении Советского Союза.

Весной и летом 1939 года происходит дальнейшее изменение во взглядах Иденана внешнеполитическое положение своей страны. Ликвидация Германией Мюнхенских соглашений в марте 1939 года убедила его, что политика "умиротворения" поставила Англию и Францию в опаснейшее положение и продолжение ее даже в форме "гарантированного умиротворения" лишь усугубит опасность. Поэтому Иден стал отстаивать мысль о том, что попыткам фашизма расширять свои захваты в Европе, запугивая Англию войной, должен быть положен конец. Германскому правительству следует твердо и определен но заявить, что, если оно и дальше будет рваться к установлению гегемонии в Европе, Англия и Франция окажут ему вооруженное противодействие.

В начале лета Иден выступил во Франции с речью, в которой говорил о том, что народы Англии и Франции ненавидят войну, но в случае, если она разразится, находящиеся в их распоряжении ресурсы дадут им возможность одержать победу. Несколько позже Иден писал одному из своих корреспондентов: "Если мы сумеем заставить Германию поверить, что будем воевать, то затем в конце концов мы сможем что-то сделать для предотвращения возникновения войны".

Новая ориентация Идена еще острее ставила вопрос о союзниках. Не сразу и весьма неохотно ряд буржуазных английских политиков, и в их числе Черчилль и Иден, пришли к выводу, что единственным реальным союзником в Европе может быть Советский Союз. Теперь они понимали: никакой альтернативы здесь быть не может. Отсюда и выступления Идена, правда, менее энергичные, чем речи Черчилля, в пользу заключения пакта о взаимопомощи с Советским Союзом.

Трудно было достигнуть поставленной Иденом цели - убедить германское правительство, что Англия и Франция всерьез намерены воевать за свое положение в Евро пе. Да и как можно было поверить этому после того, как на протяжении ряда лет английское правительство и при Макдональде, и при Болдуине, и при Чемберлене упорно убеждало свой народ и весь мир, что его страна не имеет сил, чтобы при помощи оружия отстаивать собственные интересы, и поэтому вынуждена проводить политику "умиротворения". Что с тех пор изменилось? Несмотря на перевооружение Англии, Германия, осуществив ряд крупных захватов в Европе и переведя свою экономику на военные рельсы, изменила еще более в свою пользу соотношение сил. Время и "умиротворение" работали не на Англию, а на Германию.

Гитлер и Муссолини неоднократно имели встречи с английскими и французскими руководителями и вынесли из них твердое убеждение, что эти люди против фашизма войны не начнут. Гитлер говорил своим генералам: "Я узнал этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы напасть. Они не пойдут дальше объявления блокады".

Допуская в принципе, что дело может кончиться вооруженной схваткой двух блоков, Иден не предполагал, что до войны с Германией осталось меньше месяца. Парламент был распущен на летние каникулы, и он решил провести некоторое время в своем старом полку. Иден был еще достаточно молод, чтобы в случае войны оказаться призванным в действующую армию. Да к тому же прохождение военной подготовки должно было произвести хорошее впечатление в избирательном округе и в общественном мнении. Иден был принят на пост заместите ля командира батальона, входившего в состав единствен ной тогда в Англии бронетанковой дивизии. Это дало ему возможность ознакомиться с танками, а читатели его биографий получили порцию необычных для Идена фото снимков: он изображен в комбинезоне в различных позах в танке. Но и в этой "боевой" обстановке его волновали мирные заботы: в конце года могли состояться парламентские выборы, и он в письмах к членам своей "Группы" просил их продумать вопросы, касающиеся возможного поведения "Группы" на выборах.

В конце августа стало ясно, что до нападения Германии на Польшу остались считанные дни. Англия не толь ко дала "гарантии" Польше, но и оформила их официальным договором. Должны ли эти гарантии быть осуществлены? Иден считал, что следует сдержать свое слово и, если Германия нападет на Польшу, объявить ей войну. Выступая 29 августа по радио в передаче для США, он говорил: "Наши обязательства перед Польшей, конечно, будут выполнены. И не только потому, что мы дали твердое слово, но и потому, что, как это сейчас все признают, речь идет о вещах намного больших по значению, чем определение какой-то одной границы".

Действительно, невыполнение обязательств по договору с Польшей означало бы полную капитуляцию Англии и Франции перед Гитлером без попытки сопротивления. После этого ни одна страна не верила бы слову Англии, а ее влияние было бы целиком устранено с европейского континента, что создавало прямую угрозу существованию Британской империи. Это понимали не только Иден, Черчилль и многие члены парламента, но и большинство англичан.

Утром 1 сентября 1939 г. Германия двинула свои войска в Польшу. Вторая мировая война началась. В этот момент Чемберлена обуревали две заботы: как остаться у власти, поскольку страшные, опасные последствия его политики были налицо, и как реагировать на германское нападение на союзную Англии страну.

К решению первой проблемы премьер-министр явно подготовился заранее. Были два противника, которые обладали нужным авторитетом и популярностью, чтобы возглавить в парламенте движение за свержение правительства: Черчилль и Иден. Чемберлен считал потенциально наиболее опасным Черчилля. События показали, что позиция, которую Черчилль отстаивал в последние годы, была правильной, а это подняло его авторитет и популярность в стране на огромную высоту; к тому же у Черчилля был огромный опыт политической борьбы и твердая воля. Популярность Идена была значительной, но ему не хватало мощи Черчилля. Премьер-министр убедился за 18 месяцев, что Иден не пойдет на прямую и решительную борьбу против него.

Чемберлен решил обезопасить себя прежде всего от возможной атаки со стороны Черчилля и применил традиционный метод. 1 сентября в полдень он пригласил Черчилля на Даунинг-стрит и предложил ему войти в со став военного кабинета, который будет создан в связи с началом войны. Разговор шел в таком тоне, будто вопрос о вступлении Англии в войну решен. Черчилль согласился и начал разговор о том, кого еще следовало бы ввести в правительство. Был назван Иден, и Чемберлен ответил: "Да, конечно. Он получит один из главных постов в государстве". Но какой? Об этом ничего не было сказано.

Большинство англичан считали, что Англия должна немедленно объявить войну Германии, но Чемберлен не мог заставить себя пойти на это. Немецкие самолеты раз бивали и сжигали польские города, нацистские танки рвались в глубь Польши, а премьер-министр все надеялся, что ему удастся отвертеться от данного Польше слова, наладив в пожарном порядке какое-то соглашение с Гитлером. Муссолини предложил свое посредничество - это было лучом надежды. Именно поэтому английское правительство через своего посла в Берлине направило Гитлеру 1 сентября в 9 час. 30 мин. не ультиматум, как следовало сделать (И многие впоследствии думали, что это было сделано), а предупреждение, призывающее Германию отвести свои войска из Польши; при этом срок отвода не указывался.

2 сентября Кадоган записал: "Немцы не отвечают. Мы просто ждем..." Но члены палаты общин, отражая в данном случае настроения народа, не намерены были согласиться с затяжкой объявления войны. Многие из них поняли, что запахло новым Мюнхеном, а это означало полную катастрофу и страшный позор для Англии. Поэтому, когда Чемберлен после обеда пытался оправдать затяжку ссылками на колебания французского правительства, палата общин, по словам Кадогана, "пришла в ярость". Гарольд Никольсон пишет, что после выступления Чемберлена "у палаты дух перехватило на какой-то момент от удивления. Не последует ли за этим в конце концов новый Мюнхен?" Черчилль бесновался, но скрыто - Чемберлен связал его приглашением в состав военного кабинета, и ему приходилось молчать в этот исторический момент. А ведь если война не будет объявлена, то и военный кабинет не будет создан, и Черчилль опять останется не у дел. Иден ждал приглашения войти в правительство и тоже безмолвствовал.

Многие члены правительства в отличие от премьер- министра понимали, что в парламенте и в стране создалась взрывоопасная для явных и скрытых мюнхенцев ситуация. Ее можно было разрядить только немедленным объявлением войны Германии. Пять членов правительства вечером 2 сентября пошли на беспрецедентный шаг. Они собрались в одном из кабинетов в палате общин и объявили забастовку, заявив, что не выйдут из комнаты, пока не будет объявлена война. В 10 час. вечера их при гласили в резиденцию премьера - за длинным и широким столом в зале заседаний кабинета уселись члены правительства. Чемберлен вновь стал объяснять задержку с объявлением войны Германии ссылками на колебания французского правительства, но сам ничего не предлагал. Его слова были встречены гробовым молчанием, которое красноречиво говорило о несогласии министров с тем, что происходит. Не дождавшись никаких замечаний, Чемберлен вздохнул и сказал: "Ну, хорошо, джентльмены, это означает войну".

Одновременно Гораций Вильсон встретился в своем кабинете с немецким агентом Фрицем Гессе. Гессе вел дела с Вильсоном и раньше, во время тайных переговоров с Вольтатом. Теперь Гессе заявил, что в Берлине готовы пойти на двустороннюю англо-германскую встречу и Гитлер очень хотел бы, чтобы высокопоставленный английский представитель прибыл в Берлин для переговоров с ним. Фашисты пытались удержать английское правительство от объявления войны Германии. Вильсон го тов был и в этот момент сыграть им на руку. Он заверил гитлеровского агента, что можно будет договориться, если Гитлер распорядится об отзыве своих войск из Польши. "После этого, - заметил Вильсон, - мы будем готовы поступить по пословице: кто старое помянет, тому глаз вон". Затем, подумав немного и, вероятно, решив, что это слишком большая уступка со стороны Англии, он добавил: "Конечно, при условии, что господин Гитлер извинится также". Но Вильсон не учитывал изменения в обстановке. Старые формы "умиротворения" уже исчерпали себя, и мюнхенская политика вступала в свою последнюю стадию.

В полночь состоялось новое заседание кабинета. Было решено 3 сентября в 9 час. утра вручить германскому правительству ультиматум с требованием отвести свои войска из Польши. Если до 11 час. утра на ультиматум не будет получен положительный ответ, Англия будет считать себя в состоянии войны с Германией. Ультиматум был вручен. Ответа не последовало. Англия вступила в войну.

В 11 час. 15 мин. Чемберлен выступил по радио с этим сообщением. Выступление премьер-министра Иден расценил впоследствии "скорее как плач человека, сокрушающегося по поводу собственного провала, чем как призыв народа к оружию".

После обеда 3 сентября Идена, наконец, пригласили на Даунинг-стрит. Чемберлен предложил ему войти в правительство в качестве министра по делам доминионов, но без места в составе военного кабинета. Иден согласился.

Так 3 сентября 1939 г. Англия вступила во вторую мировую войну, а Иден вновь стал министром.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2016
Обязательное условие копирования - установка активной ссылки:
http://art-of-diplomacy.ru/ "Art-of-Diplomacy.ru: Искусство дипломатии"