Трудный эндшпиль
После неудачи Декабрьского восстания революция пошла на убыль. Но в отступлении своем - медленном, зигзагообразном - она являла грозное зрелище, и в начале 1906 года никто не решился бы с уверенностью утверждать, прокатился ли уже девятый вал или еще собирается с силами. В представлении Витте, до заключения им внешнего займа и возврата армии из Забайкалья "все находилось на острие..."*.
* (Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 3.- С. 217. )
Обратная переброска маньчжурской армии зависела не только от внутренних обстоятельств, но и от международной обстановки на Дальнем Востоке. Витте по-прежнему считал необходимым прочное урегулирование, а по возможности и сближение со вчерашним противником. Однако в правящих кругах преобладали опасения насчет вооружений Японии и второго англо-японского союза. Лишь в феврале - марте стали поступать сведения, говорившие о желании Токио установить с Россией добрососедские отношения. В конце марта посланник в Пекине Д. Д. Покотилов сообщил, что вывод японских войск из Маньчжурии, исключая арендованную территорию, в основном закончен. В обеих странах шла подготовка к переговорам по вопросам, вытекавшим из Портсмутского договора, которые должны были начаться в апреле - мае.
В январе в Пекине открылись переговоры с Китаем о положении России в Маньчжурии. В ходе подготовительных совещаний Витте доказывал важность поддерживать впредь по возможности дружественные и искренние отношения с этой страной. Царская дипломатия заняла в объяснениях с Пекином сравнительно умеренную позицию. Решено было не требовать от китайского правительства тех же привилегий в северной части края, которые Япония получала в южной. Бывший сотрудник Витте Покотилов отстаивал на переговорах точку зрения о традиционных особо близких отношениях России с Китаем, базирующихся на дружественных соглашениях прошлых лет*.
* (См. Игнатьев А. В. Указ. соч.- С. 67. )
Принятые меры позволили нормализовать обстановку на Дальнем Востоке и продолжить возвращение армии в европейские пределы. К апрелю боевой состав царских войск в Маньчжурии сократился вдвое: было выведено около 250 тыс. строевых солдат и офицеров. В целях ускорения переброски в Европу часть из них отправили морским путем.
Решение другой главной задачи - получить международный заем - зависит прежде всего от двух обстоятельств: благоприятного исхода Альхесирасской конференции и доверия заграницы к прочности правительственной власти в России. В первом случае Витте возлагал надежды на благоразумие Франции и Германии, а также на посреднические усилия русской дипломатии. Во втором он предполагал подкрепить престиж правительства помимо восстановления "порядка" созывом подобия парламента и принятием новой редакции "основных законов", что должно было придать самодержавию в какой-то мере "конституционность".
Конференция держав по марокканскому вопросу открылась 3 января 1906 г. Витте, как и Ламздорф, считал правильной тактикой для русской дипломатии содействовать примирению сторон, стремясь одновременно к сохранению дружественных отношений с обеими основными участницами спора. Россия не была, однако, вполне свободна в своей линии поведения, так как заранее обещала в трудных случаях поддерживать союзницу и главного кредитора.
Первые недели конференции протекали внешне спокойно. Дипломаты начали со второстепенных вопросов. Тревожным симптомом служила пока лишь медлительность их обсуждения. Витте уже 13 января обращал внимание Ламздорфа на то, сколь важно, чтобы конференция закончилась поскорее "успокоительно", иначе, если она затянется надолго, русские "финансы не выдержат"*. В результате тот передал Кассини инструкции договориться с некоторыми из иностранных делегатов о более активном примирительном воздействии на ход переговоров.
* (Ананьич Б. В. Указ. соч.- С. 170. )
В конце января - начале февраля вопреки усилиям русской дипломатии обстановка в Альхесирасе серьезно осложнилась. Французская и германская делегации не пришли к взаимно приемлемому решению вопроса об организации марокканской полиции. Возникла опасность срыва конференции, что было чревато обострением ситуации в Европе и, как следствие, отсрочкой на неопределенное время русского займа. Витте получил информацию о настрое французских правительственных и финансовых кругов от А. Г. Рафаловича, встречавшегося по его поручению с Рувье и Нецлиным. 27 января на заседании Совета министров он пишет Ламздорфу записку, выразительно передающую направление его мыслей и эмоциональное состояние: "Алжезирас, ради бога!"*.
* (Там же.- С. 172. )
Дело в том, что как раз в конце января Витте договаривался с Нецлиным о приезде того в Россию для уточнения условий займа, который мог бы быть затем реализован при первой благоприятной возможности. Предварительно Нецлин встретился с Рувье и получил санкцию на поездку, хотя лишь в качестве частного лица, а не уполномоченного банков. 28 января Витте телеграфировал Рафаловичу для Рувье, что Россия делала и делает все возможное для успеха марокканской конференции. Вместе с тем он просил объяснить французскому министру, что необходимо "сделать операцию в месячный самое позднее срок". Согласие Нецлина приехать Витте рассматривал как признак того, что у финансиста есть некоторая надежда на заключение сделки. Параллельно он просил Рафаловича разведать, как к этому относится А. Ротшильд. Получив ответ о бесполезности этой затеи, Витте просил Рафаловича съездить в Англию и узнать настроения лондонского Ротшильда*. Ему явно хотелось подстраховать свои переговоры с Нецлиным.
* (См. Русские финансы и европейская биржа.- С. 270, 271. )
Глава французского синдиката прибыл в Россию инкогнито в самом начале февраля. Здесь он имел нелегкие объяснения с Витте и министром финансов Шиповым. Хотя основы операции были уже намечены в октябре, с того времени многое изменилось, и обе стороны старались внести коррективы.
Самым сложным оказался вопрос о сроке совершения операции. Нецлин предложил, чтобы заем был осуществлен лишь после созыва Думы. Его контрагенты категорически возражали, опасаясь столь длительной проволочки и не желая ставить правительство в зависимость от "народных представителей". Нецлин, в свою очередь, отверг пожелание Витте, чтобы заем был заключен в месячный срок, ссылаясь на остроту марокканского вопроса. В конечном счете наметили "совершить заем немедленно, как только из работ в Алжезирасе будет ясно, что Мароккский вопрос улажен"*. При этом позиция Нецлина должна была еще получить одобрение французского правительства.
* (Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 3.- С. 230. )
Определяя номинальную сумму займа, Витте предложил заключить его в максимальных размерах, чтобы затем как можно дольше не прибегать к заграничному рынку и иметь возможность погасить краткосрочную задолженность Франции и Германии. Он назвал цифру 2750 млн. франков (843,75 млн. рублей), значительно превышавшую ту, что фигурировала в октябре или во время декабрьской миссии Коковцова. Нецлин согласился увеличить основную, бесспорную сумму займа до 2 млрд. франков. Операция должна была, по желанию русской стороны, сохранить международный и неблоковый характер, то есть включить наряду с Францией и Англией Германию и предположительно Австро-Венгрию, а также нейтральные Соединенные Штаты и Голландию. Нецлин не спорил, хотя относился к германскому участию без энтузиазма.
Не согласованными до конца остались вопросы о цене и продолжительности займа. Нецлин упорно добивался 6,25 % в то время как Витте и Шипов соглашались максимум на 6 %. Нецлин определял срок ссуды в 40, а его контрагенты в 50 лет*. Эти и некоторые другие частности предстояло еще урегулировать.
* (См. Романов Б. А. Указ. соч.- С. 625. )
Хотя встречи с главой французского синдиката несколько продвинули дело, они не ликвидировали опасений, источником которых по-прежнему служил Альхесирас. 5 февраля Витте писал Ламздорфу: "Мне теперь крайне и безусловно необходимо иметь постоянные сведения о ходе и шансах к благоприятному окончанию Мароккской конференции. Это ныне центральный вопрос нашего политического положения"*. Министр иностранных дел в ответном письме охарактеризовал сложную ситуацию в Альхесирасе и обещал держать председателя правительства в курсе всех перипетий борьбы**.
* (Ананьич Б. В. Указ. соч.- С. 170. )
** (См. ЦГИА.- Ф. 1622.- Оп. 1.- Д. 863.- Л. 1 - 3. )
Нецлин сразу по возвращении телеграфировал Витте, что мог бы начать переговоры с банками не иначе, как с разрешения правительства. Позиция же кабинета министров зависит от хода конференции, впечатление от которой пока мало благоприятно. Он намеревался возобновить разговор с Рувье в первый же удобный момент*.
* (См. Русские финансы и европейская биржа.- С. 271. )
Французская дипломатия видела способ выйти из тупика, в который зашла конференция, в личном обращении Николая II к кайзеру Вильгельму. По указанию Кэ д'Орсе Бомпар развил энергичную деятельность, апеллируя не только к Ламздорфу, но и к Витте, и даже к самому царю. На Дворцовой площади предпочли, однако, приберечь царское обращение на крайний случай, тем более что уверенности в его успехе не было. Вместо этого Ламздорф через посла в Берлине обратился к Бюлову, а Витте - к кайзеру.
Он вновь использовал с этой целью способ, предложенный самим Вильгельмом, и 7 февраля адресовал частное послание князю Эйленбургу. В письме председатель Совета министров прямо просил о помощи в важном и срочном деле - устройстве для России в ближайшие шесть недель займа для ликвидации финансовых последствий войны. Витте подчеркивал потребность правительства осуществить операцию до созыва в конце апреля Думы и реорганизованного Государственного совета. Между тем на пути к заключению займа встали трудности, возникшие в Альхесирасе. Витте считал переход конференции "на путь, позволяющий надеяться на благополучный исход", тем более необходимым, что он повелительно диктуется интересами "общей политики, усвоенной Германией и Россией" (намек на Бьёрке).
Далее он развивал излюбленную тему о важности континентального союза для будущего Европы, словно эта идея не была уже погребена, высказывался за установление хороших отношений между Германией и Францией и призывал Берлин проявить в Марокко "политическую щедрость". Под конец председатель Совета министров приберег такой аргумент, как контрреволюционная солидарность. Он писал, что анархисты и революционеры избрали Россию опытным полем для апробирования своей стратегии и тактики и, если они не потерпят полного краха, "вал революции перехлестнет наши границы"*.
* (GP.- Bd. 21/1.- S. 195 - 197. )
Письмо было отправлено с нарочным, которому поручалось дождаться ответа. Витте ознакомил с содержанием послания Бомпара и обещал информировать его о реакции Берлина*.
* (См. DDF.- Se'r. 2.- Т. IX.- Р. I.- Р. 325. )
В тот же день председатель Совета министров встретился с германским послом и говорил с ним о марокканской конференции. Он обратил внимание Шёна на финансовые трудности, которые создает для России продолжение напряженности. Витте сослался на примирительные настроения, продемонстрированные Вильгельмом II в Роминтене, на развитые там кайзером великие проекты и выразил удивление, что в Германии так мало ценят уступки Франции - уход Делькассе, согласие на конференцию и компромиссные предложения в Альхесирасе. Складывается впечатление, словно германская политика ставит целью унизить Францию. Шён защищал позицию своей страны, которая, по его словам, лишь отстаивала попранное другими международное право. Посол утверждал, будто Альхесирасская конференция ни в коей мере не связана с возможностью заключения русского займа, который блокирован еврейскими финансовыми кругами*.
* (См. GP.- Bd. 21/1.- S. 192; Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 3.- С. 236. )
Чтобы опровергнуть последний аргумент, Витте обратился к Рафаловичу с просьбой переговорить с Рувье и сообщить его мнение. Тот быстро выполнил поручение и передал ответ французского министра, о котором Витте не преминул доложить царю: "Берлин рассматривает положение дел в ложном свете, так как не только евреи, но все сколько-нибудь авторитетные люди считают сделку невозможной до тех пор, пока не расчистится политический горизонт и не будут приняты на конференции решения, намечающие гарантированный европейский мир"*.
* (Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 3.- С. 233 - 234. )
Шён, в свою очередь, получил указания от Бюлова, как ему следует парировать доводы Витте. Смысл их заключался в том, что Германия не может допустить монопольного положения Франции в Марокко. Если же русские интересы страдают от продолжения напряженности, то тем больше у России оснований воздействовать на союзницу и побудить ее занять менее непримиримую позицию.
Ответ из Берлина на обращение Витте к кайзеру еще не поступил, и 10 февраля он имел новое подробное объяснение с Шёном. Посол изложил германскую интерпретацию истории марокканского вопроса и позицию Берлина в соответствии с инструкцией Бюлова. Председатель Совета министров начал на этот раз не с займа, а с соображений большой политики, которая диктует необходимость объединения континентальных держав против угрозы со стороны Америки, Японии и Англии. Перед этой задачей все малые расхождения интересов Германии и Франции, к которым он относил и Марокко, должны отойти на второй план.
Витте не отрицал, что теоретически претензии Германии на равенство в Марокко правомерны. Он полагал, однако, что Франция больше, чем кто-либо, заинтересована в восстановлении порядка там и способна сделать это лучше других, причем германские экономические интересы не пострадают. Председатель Совета министров отмечал, что большинство держав готово уступить Франции роль гаранта порядка. Он давал Германии совет не упорствовать. Ее оппозиция не приведет к разрыву англо-французского согласия. Напротив, маленькой уступкой в Марокко Германия надолго привлечет Францию на свою сторону и ускорит осуществление великой идеи, объединившей двух императоров.
Лишь после этого Витте перешел к более всего занимавшему его вопросу о перспективах русского займа. Он утверждал, что, если конференция сорвется и операция отсрочится, царскому правительству не останется другого выхода, кроме установления принудительного денежного курса, и это больше повредит не французским держателям купонов, а германской торговле с Россией.
Председатель Совета министров закончил уверениями, что он неоднократно давал Франции примирительные советы: будь он послом в Париже, он бы в шесть месяцев добился, чтобы Франция кинулась в объятия Германии. Затем он произнес обычные комплименты в адрес кайзера*. Но это были уже словесные ухищрения.
* (См. GP.- Bd. 21/1.- S. 193, 198 - 201. )
Вряд ли сам Витте очень верил в успех своего красноречия. Во всяком случае, последние заявления Шёна, действовавшего явно по прямому указанию из Берлина, произвели на него неблагоприятное впечатление. 9 февраля председатель Совета министров представил Николаю II доклад о положении дел с займом. В нем он писал, что не может отделаться от "сомнений относительно образа действий германского правительства", противоречащего духу Бьёрке и Роминтена. "Несомненно,- продолжал он,- что с точки зрения эгоистической политики для Германии ныне представился такой случай надавить на Францию, который редко представлялся и, вероятно, долго не представится". Ей не приходится опасаться военного столкновения. "Но если даже не доводить дела до войны, то соблазнительно, с одной стороны, помешать одному соседу (России) быстро оправиться от войны, для чего прежде всего нужны деньги, а с другой стороны, показать Франции, что, мол, она должна искать поддержку не от ее союзницы России, а от сближения с немцами. Поэтому невольно рождается сомнение, не хитрит ли германская политика, выбрав объектом политических махинаций в сущности не имеющий для нее интереса Мароккский вопрос"*. В докладе, таким образом, ставились под сомнение искренность и лояльность политики Берлина.
* (ЦГИА.- Ф. 1622.- Оп. 1.- Д. 866.- Л. 1. )
Реакция Вильгельма и Бюлова на донесения Шёна, а также ответ кайзера через Эйленбурга показали, что Витте в своих подозрениях не был далек от истины. Ответное письмо из Берлина поступило 12 (или 13) февраля и было составлено фактически под диктовку Бюлова. В послании утверждалось, будто Германия не хочет срыва конференции, но в то же время не может допустить, чтобы кайзер попал в смешное или унизительное положение. Формулировался максимум уступок, которые Берлин готов был сделать в вопросе о контроле над полицией, и упоминалось о возможности предоставить Франции преимущество при распределении акций марокканского банка. В заключение Витте получал совет воздействовать на союзницу России через Рувье и президента К. Фальера, дабы охладить пыл французских делегатов и прессы*.
* (См. GP.- Bd. 21/1.- S. 197 - 198, 202 - 204. )
Витте доложил о полученном документе царю и ознакомил с ним Бомпара. Председатель Совета министров усматривал обнадеживающий признак лишь в согласии германской дипломатии объединить вопрос о полиции с вопросом о банке*. Он решил прибегнуть к последним имевшимся в его распоряжении средствам воздействия на Берлин - через печать и заинтересованные финансовые круги.
* (См. DDF.- Ser. 2.- Т. IX.- Р. 2.- Р. 458 - 459. )
17 февраля в вечернем выпуске близкой к правительству газеты "Русское государство" появилась статья об Альхесирасской конференции. В ней позиция Германии одверглась осуждению за неуступчивость и обструкцию усилий Франции и Испании установить порядок в Марокко. Утверждалось, будто линия французской дипломатии на конференции исполнена умеренности и что теперь очередь за Берлином выдвинуть примирительные предложения, дабы преодолеть трудности и внести вклад в успокоение Европы*.
* (См. Астафьев И. И. Русско-германские дипломатические отношения. 1905 - 1911 гг.- М., 1972.- С. 45. )
Почти одновременно Витте телеграфировал Э. Мендельсону, приглашая его срочно приехать в Петербург для согласования условий займа. 18 февраля тот ответил обещанием совершить поездку через неделю. До принятия решения немецкий банкир побывал в Министерстве иностранных дел. Этим, по-видимому, объясняется пожелание в его телеграмме о воздействии России на Францию в ходе альхесирасских переговоров, а также новая для Витте подробность о готовности Германии удовлетвориться в вопросе о полиции временной уступкой. В ответной телеграмме Витте уверял, что в отношении воздействия на французское правительство делается все доступное, но "конференция не может придти к удовлетворительному результату, если не будет уступок с обеих сторон". К этому он добавлял, что "для Франции Марокко объект уже давний", между тем как Германия не имеет в этой африканской стране более значительных интересов, чем остальные державы*. Иначе говоря, он старался побудить Мендельсона поддержать примирительный курс.
* (См. Русские финансы и европейская биржа.- С. 274. )
Ободренный согласием берлинского контрагента на приезд, Витте предпринял новую попытку расшевелить французских банкиров. В телеграмме Нецлину от 19 февраля он просил того сообщить о намерениях и перспективах. Председатель Совета министров напоминал, что в течение ближайших двух недель должен будет "принять то или другое решение". Он утверждал, будто его прогноз в отношении умиротворения России "сбывается и будет сбываться точно. Что касается Алжезираса,- продолжал Витте,- то я убежден, что война невозможна, и надеюсь, что дело устроится, но нужно быть уступчивыми обеим сторонам. Я сделаю все возможное, чтобы достигнуть удовлетворительных результатов"*.
* (Там же.- С. 274 - 275. )
Действительно, 18 - 20 февраля русская дипломатия, вероятно, не без согласования с Витте предприняла в Альхесирасе новые шаги в поддержку французской точки зрения как по вопросу о полиции, так и об организации банка. Эти действия вместе со статьей в газете "Русское государство" вызвали горькое разочарование в правительственных кругах Германии. Немецкие политики объясняли позицию
Петербурга зависимостью от французской биржи, а также личностным фактором - бесхребетностью царя, недоброжелательством Ламздорфа и оппортунизмом Витте. Отсюда следовал вывод, что на благодарность России за поддержку ее Германией во время войны и революции рассчитывать не приходится и поэтому Берлину следует переменить отношение к ней. У Вильгельма II родился замысел в отместку сорвать русский заем.
Витте раньше многих дипломатов уловил новые настроения в Берлине и сразу оценил всю их опасность. 21 февраля он сообщил Бомпару тревожную информацию, полученную от своего берлинского корреспондента (видимо, Мендельсона). Председатель Совета министров добавил, что русское правительство дошло в своем давлении на Германию до последней черты, переход за которую мог бы привести к результатам, обратным желаемым. По его мнению, наступил момент для Франции в свою очередь пойти на уступки. Три дня спустя он телеграфировал Рафаловичу для Рувье, что "уступки, сделанные немцами, дошли до предела", поэтому следует принять во внимание компромиссные австрийские предложения*. В том же направлении стало влиять на союзницу русское Министерство иностранных дел.
* (См. DDF.- Ser. 2.- Т. IX.- Р. 2.- Р. 496 - 497; Русские финансы и европейская биржа.- С. 276. )
Эти усилия не оказали, однако, ожидаемого воздействия. Французская дипломатия, ободренная достигнутыми успехами и поощряемая Англией, отклонила австрийские предложения. Снова возникла опасность срыва конференции. Русский МИД стремился предотвратить такой исход. Витте, со своей стороны, вновь обратился к Бомпару. Вечером 27 февраля он явился в посольство республики с телеграммой от Бюлова и убеждал пересмотреть последние указания французскому делегату на конференции, ставящие Париж в изолированное положение и делающие его виновником возможного срыва переговоров*.
* (См. DDF.- Ser. 2.- Т. IX.- Р. 2.- Р. 568 - 569. )
Раздражение Витте можно понять, если учесть, что в 20-х числах февраля ему как будто удалось продвинуть дело с иностранным займом. Он наконец "раскачал" Нецлина и Рувье, провел переговоры с Мендельсоном и уже ожидал, что французский и немецкий банкиры приступят к обсуждению условий их участия в сделке. "Во всех отношениях желательно кончить дело как можно скорее",- настаивал председатель Совета министров. И Нецлин соглашался, что "раз марокканская конференция приняла, наконец, желательный оборот, момент для операции становится благоприятным"*.
* (Русские финансы и европейская биржа.- С. 278. )
Падение кабинета Рувье, хотя и было вызвано внутренними причинами, создало для русского займа дополнительные трудности. "Мы потеряли в правительстве лучшего друга, который одобрил все без исключения мои предположения,- жаловался Нецлин Витте,- между тем, как теперь здесь надо начинать все с начала"*.
* (Там же.- С. 282. )
В первых числах марта министры нового французского кабинета и президент республики в принципе подтвердили свое благожелательное отношение к предполагаемой финансовой операции. Вместе с тем они продолжали считать необходимой предпосылкой займа благоприятный исход конференции, позиция Франции на которой не смягчилась.
Витте продолжал попытки примирительного воздействия на парижские политические круги, но с каждым днем все больше нервничал. 4 марта он инструктировал Рафаловича: "Дайте понять, что благодаря нашим советам немцы сделали уступки, на которые они никогда бы не пошли по собственной воле. Но все имеет свои пределы, и я боюсь, что если делегаты будут теперь делать затруднения, немцы будут рады взять назад свои обещания, и дел