3. С чрезвычайными миссиями
Русско-Японская война и договор с Германией
Лишившись поста министра финансов, другой бы на месте Витте стал использовать связи с деловым миром и прошлый опыт, чтобы занять выгодную должность в совете какого-нибудь крупного банка или правлении железнодорожного общества. "Сегодня министр - завтра банкир; сегодня банкир - завтра министр..,- писал В. И. Ленин.- Так обстоит дело не только в России, но и всюду, где царствует капитал"*. Витте поступил иначе. Чтобы снова превратиться в дельца, от него требовалось лишь одно - оставить государственную службу, пожертвовав почетным, но, в его понимании, "совершенно бездеятельным" постом председателя Комитета министров. Он не сделал этого, еще раз продемонстрировав, что ценит прерогативы власти выше материального благополучия.
* (Ленин В. И. Поли. собр. соч.- Т. 31.- С. 223. )
Поверженный сановник видел свою задачу в том, чтобы вернуть утраченные позиции. Витте был убежден, что адепты "нового курса" скоро потерпят крах и тогда он - человек, умеющий находить выход из трудных ситуаций,- окажется кстати. Надо только выждать, сохранив полезные связи и по возможности содействуя быстрейшему фиаско Плеве и "безобразовцев".
В задуманной игре важно было не утратить окончательно благорасположение царя, проглотить свою обиду. Николай II, чувствовавший неловкость перед человеком, отстраненным внезапно и без явной вины, на другой же день пригласил к себе Витте (уже в новой должности) и обласкал его, как умел это делать. Помогла и молодая императрица, чьи опасения по поводу слишком заметной роли Витте в решении государственных дел теперь умерились. Она отбросила привычную в отношениях с ним сухую надменность и "первый раз приняла его по-человечески". Царь поручил отставному министру дальнейшее ведение переговоров о торговом договоре с Германией*. В знак уважения к его прежним заслугам Николай сохранил за ним мундир начальника корпуса пограничной стражи. В ответ Витте сымитировал взволнованность и поцеловал монарху руку.
* (См. ЦГИА.- Ф. 1622.- Оп. 1.- Д. 34.- Л. 1. )
После этого симпатизировавшие Витте императрица-мать Мария Федоровна и великий князь Михаил Александрович пригласили его к завтраку и за столом окружили вниманием. Наследник обещал, что теперь еще больше, чем прежде, будет руководствоваться советами Витте и что в Комитете министров они будут сидеть рядом и обмениваться мнениями. Императрица выражала опасения, что счастливый соперник Витте В. К. Плеве доведет царя до беды*. Благожелательный прием давал Витте основания думать, что его влияние при дворе не совсем утрачено.
* (См. Дневник А. Н. Куропаткина//Красный архив.- 1922.- Т. 2. С. 59. )
В дальнейшем он прилагал настойчивые усилия, чтобы почаще привлекать к себе "высочайшее" внимание: посылал всеподданнейшие поздравления к праздникам, представлял записки, искал аудиенций. В новой должности Витте не имел регулярных докладов у царя. Ему приходилось придумывать поводы к встречам, используя взятые на себя хлопоты о сооружении памятника Александру III, о создании художественного музея имени покойного императора, а также торговые переговоры с Германией. Успех этих стараний, не встречавших ответного отклика, был, впрочем, не столь велик. Витте позднее жаловался К. П. Победоносцеву, что с августа 1903 года по март 1905 года виделся с царем всего шесть раз, а говорил только два раза. Гораздо лучше складывались его отношения с великим князем Михаилом Александровичем, который частным образом информировал председателя Комитета министров о событиях при дворе и об активности там "безобразовской клики".
Перспективы сановника в немалой степени зависели от его правительственных связей. Важно было то, что два других члена бывшего "триумвирата" - Ламздорф и Куропаткин - усидели в министерских креслах и не отвернулись от Витте. Радовало и то, что "безобразовцам" не удалось привлечь на свою сторону Э. Д. Плеске. Последний намеревался в ведомственных делах следовать в фарватере курса своего даровитого предшественника.
От новой должности Витте многого ожидать не приходилось. Комитет министров отнюдь не служил даже отдаленным прообразом коллегиального правительства. Такового в России до революции 1905 года вообще не существовало. Для согласования линии в важных вопросах созывались особые совещания. Возникало, однако, большое количество мелких дел, затрагивавших интересы различных министерств и управлений. Их-то и сплавляли в Комитет министров. Сюда, по выражению Витте, "вносилась масса административного хлама", среди которого более важные постановления попадались лишь изредка, когда желательно было протолкнуть их побыстрее, минуя Государственный совет. "Большой политики", будь то внешней или внутренней, Комитет министров, как правило, не определял.
Все же это была небесполезная для Витте позиция. Она позволяла ему периодически встречаться с руководителями всех министерств (министрами или их заместителями) и председателями департаментов Государственного совета. Витте прекрасно понимал, что для общения с ведущими сановниками империи нужно постоянно обладать интересующими их сведениями. Таким уникальным источником информации по экономическим и отчасти внешнеполитическим делам он располагал. Им служило Министерство финансов, руководители которого и зарубежные агенты - все были его учениками, выдвиженцами и сотрудниками. С ними Витте к тому же продолжало связывать важное практическое дело - подготовка торгового договора с Германией. Полученными по этим каналам сведениями (от Д. Д. Покотилова, В. Н. Коковцова, А. И. Путилова, А. Г. Рафаловича и др.) можно было обмениваться с министрами, поражая их осведомленностью и получая взамен иную полезную информацию*.
* (Так, 19 сентября 1903 г. Покотилов переслал Витте копии своих докладных записок Плеске о последних беседах с А. М. Безобразовым по делам дальневосточной политики (см. ЦГИА.- Ф. 1622.- Оп. 1.- Д. 680.- Л. 5). )
Какие-то возможности в части контактов и связей оставляло ему продолжавшее влачить вялое существование Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности.
Так, в силу обстоятельств и собственных стараний удаленный с одного из ведущих постов в государстве Витте все же сохранил известное влияние в правящих кругах. Помноженное на его недюжинные волю и энергию, оно могло стать некоторым слагаемым в продолжавшейся борьбе вокруг внешнеполитического курса. Но прежде даже сильному Витте потребовалось время, чтобы оправиться от шока падения.
О том, как он переживал случившееся, свидетельствуют некоторые признания, сделанные в переписке: "Я большей частью сижу дома и почти никого не вижу. Откровенно говоря, я чувствую род отвращения видеться с огромным большинством из моих петербургских знакомых: из-за угла критикуют и завидуют, а в глаза подличают"*. Заметим, Витте, возможно, в силу своих дарований и характера всегда был человеком довольно одиноким. С родными, жившими на юге, он общался редко. Среди массы деловых знакомых лишь немногие могли считаться его приятелями. К ним относились К. П. Победоносцев, Д. П. Сипягин, Д. М. Сольский, В. Н. Ламздорф, одно время - А. Н. Куропаткин. Настоящих друзей, кроме жены, у него никогда не было. Теперь же круг его личных связей еще более сузился. Перебравшись из министерской квартиры на Мойке в заранее приобретенный трехэтажный особняк на Каменноостровском проспекте и наскоро решив другие домашние дела, Витте выхлопотал отпуск и уехал с семьей на отдых за границу. Находясь во Франции и Германии, Витте избегал официальных встреч. Это не мешало ему внимательно наблюдать зарубежную жизнь и делать для себя небесполезные выводы. Так, он убедился, что французское правительство недооценивает угрозу русско-японской войны, а потому вряд ли окажет сдерживающее влияние на Петербург.
* (Красный архив.- 1926.- Т. 4 (17).- С. 73. )
Информацию о развитии переговоров с Японией Витте получил в Париже от приехавшего туда министра двора барона В. Б.. Фредерикса. Он узнал, что объяснения с Токио по-прежнему ведутся через наместника на Дальнем Востоке "безобразовца" Е. И. Алексеева. Царь, правда, счел нужным одернуть того, когда он предложил атаковать японский флот в случае высадки войск микадо в Корее. Николай продолжал пребывать в уверенности, что Япония не посмеет напасть и что судьба мира в его руках.
В Берлине Витте виделся с банкиром Э. Мендельсоном, близким к правительству. От него он узнал, что, по германским сведениям, Япония усиленно готовится к войне и даже считает ее неизбежной. Тогда Витте через Мендельсона посоветовал канцлеру Б. Бюлову организовать свидание двух императоров при возвращении Николая с супругой из Дармштадта. Впрочем, уверенности, что Вильгельм II преподаст царю урок благоразумия, у него не было. Беспокойство Витте еще усилилось, когда по возвращении в Петербург к нему обратился японский посланник С. Курино. Дипломат жаловался на способ переговоров с его страной через посредство наместника и их непродуктивность. Тем временем военные приготовления обоих государств продолжаются, общественность Японии возбуждена, и правительству очень трудно контролировать положение*. Встреча с Курино послужила для Витте дополнительным толчком, побудившим его перейти к действиям.
* ( См. Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 2.- С. 278, 287 - 289. )
Первым, кого Витте попытался привлечь к более активной борьбе, был Ламздорф. В октябре на обеде у министра, где присутствовал узкий круг руководящих чинов дипломатического ведомства, Витте зачитал свою записку о политике России в Корее и Маньчжурии в связи с деятельностью лесопромышленного товарищества на Ялуцзяне. Он доказывал, что эта деятельность, направляемая недавно созданным и находящимся в руках "безобразовцев" Особым комитетом по делам Дальнего Востока, преследует не торгово-промышленные, а политические цели; на нее расходуются крупные казенные средства. Агенты товарищества держат себя вызывающе с иностранцами, игнорируют русских официальных представителей и препятствуют нормальному ходу переговоров с Японией. Безобразов, Абаза, Матюнин и Вогак проводят свою линию при поддержке наместника Алексеева, который, в свою очередь, преследует честолюбивые цели. Их опасная авантюра способна вконец испортить отношения с Японией и привести к войне, к которой Россия не готова и в ходе которой может потерять даже свои исконные владения. При проведении своей политики "безобразовская" шайка старается дискредитировать МИД и его главу в глазах царя. В заключение Витте призвал Ламздорфа не оставаться пассивным, но предостеречь Николая против опасности нынешней двойственной политики, так как ответственность в конечном счете все равно падет на министра иностранных дел.
Сначала обращение к Ламздорфу не возымело желаемого действия. По свидетельству одного из присутствовавших, министр на все аргументы Витте лишь беспомощно разводил руками и отвечал, что он уже докладывал об этом царю, но тот слушает одного Безобразова*. Правда, позднее Ламздорф все же решился выступить с предупреждением о возможных последствиях "нового курса" на Дальнем Востоке, но не проявил необходимой твердости.
* (См. Былое.- 1918.- № 1.- С. 182 - 183. )
Другим деятелем, к которому обратился Витте, был обер-прокурор Синода Победоносцев. Витте рассказал ему о своих опасениях и передал подборку документов, характеризующих деятельность "безобразовцев" на Дальнем Востоке. Несколько дней спустя Победоносцев прислал ему письмо, где сообщал, что прочел полученные бумаги "с прискорбным интересом". "Это летопись непонятного и небывалого у нас Государственного безумия и чудовищного разделения власти и распоряжений. Помилуй, Боже, от страшных последствий"*. Но этим выражением солидарности, а также отказом поддержать авантюристическую клику (к Победоносцеву специально приезжал уговаривать его Абаза) дело и ограничилось.
* (ЦГИА.- Ф. 1622.- Оп. 1.- Д. 680.- Л. 12. )
Видя, что от Ламздорфа и Победоносцева энергичных шагов не добиться, Витте стал связывать свои надежды с более решительным и прямолинейным Куропаткиным. Для этого ему пришлось пойти на существенную уступку позиции военного министра. 28 октября 1903 г. Куропаткин записал в дневнике: "Вчера в Государственном совете имел большую радость. Витте, три года не соглашавшийся со мной в необходимости присоединения к России Северной Маньчжурии, наконец сдался. После разных отговорок, что мы сами испортили положение, он признал, получив мою записку по маньчжурскому вопросу, представленную государю, что ныне нам ничего другого не остается, как присоединить к России Северную Маньчжурию, как мною проектировано"*.
* (Красный архив.- 1922.- Т. 2.- С. 79. )
Витте соглашался теперь, что на этом пути открывается возможность для сделки с Японией - "обмен" Северной Маньчжурии на Южную Корею с превращением промежуточной территории в нейтральную зону. Он не мог не видеть, конечно, что предполагаемый маневр грозит окончательно испортить отношения с Китаем. Отход Витте от его прежней позиции объяснялся, вероятно, не только стремлением предотвратить войну на Дальнем Востоке, но и расчетом на то, что Куропаткин способен помочь ему вернуться к власти. С этого времени и до новой размолвки в 1905 году отношения двух государственных деятелей становятся особенно тесными. Они не раз встречались для обсуждения тревожной ситуации на Дальнем Востоке. Витте продолжал поддерживать идеи Куропаткина.
23 ноября военный министр представил Николаю II записку с проектом компромиссного решения маньчжурского вопроса, которое позволило бы "восстановить дружественные отношения как к Китаю, так и к Японии" и внесло бы "спокойствие в дела не только России, но и всего света". Речь шла о том, чтобы "отдать обратно Китаю Квантун с Порт-Артуром и Дальним, отдать южную ветвь Восточно-Китайской железной дороги, но взамен получить от Китая права на Северную Маньчжурию и, кроме того, до 250 млн. р. в возврат произведенных Россией расходов на железную дорогу и на Порт-Артур". Копии записки были направлены Алексееву, Ламздорфу и Витте*.
* (См. Романов Б. А. Россия в Маньчжурии.- С. 37. )
План Куропаткина вряд ли имел серьезные шансы быть принятым, и не только в Китае и Японии, но и в самой России. Он не соответствовал настрою сторонников "нового курса" и не получил царского одобрения. Витте же сказал военному министру, что год назад был бы против, а теперь сам не видит другого выхода. Он пошел и дальше простого одобрения, заявив Куропаткину, что в случае, если бы царь пожелал, он берется склонить на сторону проекта Ламздорфа. Он взялся бы также выручить 250 млн. рублей за ЮМЖД и сооружения на Квантунском полуострове и вполне согласен употребить их на развитие русского Дальнего Востока. Результаты, он уверен, получились бы огромные*. Здесь Витте уже недвусмысленно намекал на свое возвращение к руководству финансовым ведомством.
* (См. Красный архив.- 1922.- Т. 2.- С. 91. )
Тем временем отношения с Японией становились все более напряженными. 15 декабря царь созвал совещание по поводу предложения Алексеева прервать переговоры из-за неуступчивости японцев. Витте приглашен не был. "Безобразовцев" представлял Абаза. Куропаткину и Ламздорфу удалось отстоять курс на продолжение поисков компромисса. Неделей позже Японии были сообщены измененные предложения, содержавшие некоторые уступки.
28 декабря в беседе с военным министром Витте высказал мысль, что мирный исход событий не исключен, но окажется неблагоприятным (мы, мол, "подожмем хвост и отступим"). Надо было, как он предлагал царю, принять за основу предложения Японии, сделанные летом. А теперь, если даже войны не случится, "престиж государя будет потрясен. Государственные люди Европы увидят в нашем отступлении урок для себя и начнут щипать Россию". Далее Витте стал выяснять у Куропаткина, вспоминает ли его царь, а затем прямо попросил доложить
Николаю "о необходимости возвратить его, Витте, к должности министра финансов на время войны". Куропаткин согласился, что "в случае войны надо постараться поставить его во главе финансового ведомства" как крупнейшего специалиста, без которого правительство запутается*.
* (Там же.- С. 98 - 99.)
Через день к Витте обратился за "частным интервью" Курино. Витте как "простой наблюдатель" посоветовал Японии удовольствоваться "естественной границей" - морем, развивая на континенте лишь коммерческую активность. Он пытался припугнуть собеседника успехами сторонников решительного курса в России и ее превосходством в военном, морском и финансовом отношении*. Но остановить токийский кабинет, который при поощрении некоторых держав взял курс на развязывание войны, уже не представлялось возможным. 31 декабря японский посланник передал Ламздорфу вербальную ноту, которая фактически представляла собой ультиматум.
* (См. BD.- Vol. II.- L., 1927.- Р. 237 - 238. )
Сторонники "нового курса" в царском правительстве и сам Николай II недооценили опасности момента. Под их влиянием ответ затягивался, что играло на руку японской военной партии. С Нового года в Петербурге как ни в чем не бывало возобновились придворные балы. На одном из них в середине января 1904 года к Витте подошел Курино. Посланник выразил опасения, что если ответ на последнее заявление Японии не будет дан в течение ближайших нескольких дней, то может вспыхнуть война. Решительный тон Курино побудил Витте передать его слова Ламздорфу*. Министр иностранных дел был и без того крайне встревожен. 18 января он обратился к царю с запиской, в которой критиковал линию Алексеева и рекомендовал проявить больше гибкости, чтобы избежать войны или хотя бы отсрочить ее.
* (См. Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 2.- С. 290. )
19 января на большом балу в Зимнем дворце Витте последний раз перед войной говорил с Куропаткиным о положении на Дальнем Востоке. Он не питал больше серьезных надежд на благополучный исход переговоров и упирал на отсутствие финансового плана на случай вооруженного конфликта, что может поставить страну в тяжелое положение. Витте брался подготовить такой план, если ему будет дана военно-политическая ориентировка, и вновь настаивал на том, что "его надо с объявлением войны призвать к власти. Иначе не справятся и испортят только то, что им сделано"*.
* (Красный архив.- 1922.- Т. 2.- С. 105. )
Вечером 26 января Витте первым из петербургских сановников - так хорошо работала налаженная им система оповещения в финансовом ведомстве - узнал о нападении Японии и сообщил об этом Куропаткину, который, в свою очередь, информировал также еще не осведомленного морского министра*. Началось, по словам Витте, "ужасное время", пришла "несчастнейшая из несчастнейших войн и затем как ближайшее последствие - революция, давно подготовленная... полицейско-дворцово-камарильным режимом"**.
* (Там же.- С. 109 - 110. )
** (Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 2.- С. 291. )
Сам он от ответственности за эту войну категорически открещивался, ссылаясь на свою осторожную линию в дальневосточных делах вообще и примирительную позицию в переговорах с Японией в частности. Когда Куропаткин однажды заметил ему, что занятие Порт-Артура явилось следствием постройки КВЖД, Витте решительно возражал. "Представьте себе,- говорил он,- что я позвал своих гостей в Аквариум, а они, напившись пьяны, попали в публичный дом и наделали там скандалы. Неужели я виноват в этом? Я хотел ограничиться Аквариумом. Дальше тянули другие..."*. Аргумент даже в таком утрированном виде достаточно уязвимый.
* (Красный архив.- 1922.- Т. 2.- С. 91. )
В первые дни после начала войны Витте, по свидетельству близко знавших его лиц, находился в состоянии большого возбуждения. И неудивительно. Драматические события на Дальнем Востоке неизбежно влекли за собой перестановки в правительственном аппарате. Но тут его вновь поджидало горькое разочарование. 6 февраля на место Плеске управляющим Министерством финансов был назначен В. Н. Коковцов. Обойденный Витте опять оказался в невыносимом для него положении "постороннего наблюдателя". Оставалось надеяться, что заведомо нелегкое противоборство рано или поздно заставит царя вспомнить о нем.
В мемуарах Витте утверждает, будто с самого начала понимал, что "ожидать хороших результатов от войны было невозможно", противопоставляя свое настроение оптимизму Плеве и Николая*. Переписка сановника не подтверждает этой версии. Из нее видно, что первое время он разделял общую для верхов уверенность в победе над Японией. Свойственное ему политическое чутье проявлялось пока лишь в сомнениях, которые вызывал у него сам предполагаемый победоносный исход. С одной стороны, Витте опасался и, как свидетельствуют документы, не без оснований "увлечений" правящей группировки: боялся, что вовремя не остановятся, не ограничатся за дачей вытеснения Японии с материка и тем вызовут вмешательство других держав. С другой - он предвидел, что после войны, даже успешной, общественность потребует ответа, почему ее затеяли, и гарантий от повторения подобных вещей в будущем. В результате возникнет политический кризис**.
* (См. Витте С. Ю. Указ. соч.- Т. 2.- С. 291 - 292. )
** (См. Переписка Витте с Куропаткиным в 1904 - 1905 гг.//Красный архив.- 1926.- Т. 6 (19).- С. 67 - 68. )
Опасения Витте за будущее усиливались по мере того, как стал выясняться тяжелый, затяжной характер войны. Уже в мае 1904 года он пишет графу С. Д., Шереметеву: "С войной все неважно. Будет ужасный удар, если возьмут Порт-Артур..." Он еще верит, что "Куропаткин, в конце концов, расколотит врага", но "все-таки ничего впереди хорошего от бойни для России" не ожидает*.
* (См. Красный архив.- 1926.- Т. 4 (17).- С. 72. )
В июне Витте пишет Куропаткину: "Толчок к развязке будет зависеть от хода военных событий.., во всяком случае, придется пережить трудные времена. Особливо я опасаюсь за внутреннее положение". Здесь же он сообщает, что царю в поисках кандидата на выполнение трудной миссии пришлось вспомнить о нем: "Завтра я уезжаю в Берлин, дабы уладить с Германией экономические вопросы, дабы обеспечить нам ее содействие в настоящее время". И добавляет: "Пренеприятное поручение!"*
* (Там же.- Т. 6 (19).- С. 69 - 70. )
В самом деле, Витте, успешно заключившему торговый договор с Германией в 1894 году и много сделавшему для подготовки нового соглашения, было особенно несподручно идти на диктуемые обстановкой заведомо невыгодные условия. В то же время он прекрасно понимал важность дела, приобретшего помимо экономического содержания ярко выраженную политическую окраску. "Наш курс теперь сильно покосился по направлению к Берлину,- замечает он в уже упоминавшемся майском письме.- Пожалуй, это в некоторых отношениях и хорошо. Но все-таки не следует забывать, что мы пролили много крови и потеряли много денег, чтобы сколотить Германскую империю без особой выгоды для нас. Уверен, что мы и теперь за любезности и дружбу германского императора заплатим большой счет. Но иначе и быть не может"*.
* (Там же.- Т. 4 (17).- С. 72. )
Германия превратилась в начале XX века в крупнейшего торгового партнера России, обогнав Англию. По данным Министерства финансов, в соседнюю империю шло 34 % русского экспорта (хлеб, сахар, продукты животноводства, лес) и оттуда поступало в Россию 25 % ввозимых ею товаров (машины, оборудование, химические изделия)*. Переговоры с Германией о перезаключении, рассчитанного на десятилетний срок договора начались еще в 1902 году и с русской стороны направлялись Витте. Он ставил своей задачей сохранить основы прежнего договора, уровень пошлин на русский хлеб и германские промышленные товары и смягчить ветеринарные ограничения на вывоз из России мяса и скота. Германское правительство, со своей стороны, добивалось пересмотра условий договора в свою пользу и прежде всего решило поднять пошлины на русский хлеб и ужесточить ветеринарный надзор.