9. Парижская конференция
Если дело не будет выходить, надо сделать так, чтобы оно вышло.
Вильсонизм стал явлением. Он не имел достаточно продуманного и учитывающего все обстоятельства плана, как сломать имперские амбиции Лондона и Парижа. Но он уже был государственной политикой великой страны и требовал значительных сил для остановки или дискредитации. Мастера имперской политики - англичане не знали, как реагировать. Часть политиков (в основном из оппозиции) полагала, что преждевременное противодействие лишь ожесточит американского президента.
Главной фигурой в английской делегации был Ллойд Джордж, неизменно вызывавший у Вильсона восхищение не столько своим либеральным прошлым, сколько исключительным динамизмом, твердостью воли, необычайным воображением, ораторским талантом, гибкостью мышления. Если бы Вильсон выбирал себе партнера, он выбрал бы Ллойд Джорджа, затмившего Асквита, Бальфура, Грея, не говоря уже о Керзоне и прочих. Но Ллойд Джордж сознательно стоял на весьма неопределенных позициях. Он не обострял намечающихся разногласий с американцами, но был непоколебим в своей защите британских имперских притязаний. Его отношение к Вильсону как к личности было сложным, но его восприятие Вильсона как "ограничителя" имперского могущества Лондона - однозначным.
С полуслова понимая друг друга, Ллойд Джордж и Бальфур, познакомившись с президентом, пришли к выводу, что первым правилом их тактики будет не противоречить президенту открыто, прямолинейно, в лоб. Формально принципы Вильсона были безупречными, и покушаться на них считалось едва ли не святотатством. Но слова есть слова, а что будет, когда президент опустится на бренную землю? И потом, что особенно опасного или плохого в горячо отстаиваемой президентом Лиге наций? Абстрактно говоря, она ни хороша, ни плоха. Чьим она будет инструментом - вот главный вопрос.
Своеобразным символом было то, что президент и его окружение возвратились в Париж в последний день столь насыщенного событиями 1918 года. Год этот принес месяцы отчаянной борьбы на Западном фронте, обращение поверженной Германии именно к Вильсону, интервенцию против Советской России, интенсивную подготовку к мирной конференции. В апартаментах Хауза президент подвел предварительные итоги перед американской делегацией. Рекогносцировка показала, что англичане ближе стоят к американской точке зрения, чем французы. Последняя беседа с Клемансо особенно насторожила президента. "Тигр" полагал, что основой безопасности Франции должна быть система союзов, а Лига наций - лишь дополнительный международный механизм. Сказалась и трудность перевода понятий с одного языка на другой. Клемансо постарался сделать Вильсону комплимент, подчеркивая его "благородную простоту". Но то, что хорошо звучало по-французски, теряло прелесть по-английски, превращая сказанное едва ли не в характеристику Вильсона как благонамеренного простака. Французскому премьеру пришлось специально объясняться с Хаузом, говоря, что у него не было намерения сказать что-либо обидное.
На столе президента накопилась порядочная почта из Вашингтона. Все-таки это было небывалое явление, никогда прежде президент США не покидал своей страны. Почта свидетельствовала об усилении влияния в столице республиканцев, сказывались итоги выборов. Это приводило Хауза в глубокое уныние, но президент, казалось, был уверен, что контролирует ситуацию.
Как утверждали политические специалисты, задерживаться в Париже президенту было нельзя: английская дипломатия прилагала большие усилия, чтобы переманить на свою сторону Италию,- и Вильсон, почувствовав угрозу, немедленно устремился на юг. Как и в предшествующих двух европейских странах, цветы, овации и приветствия напоминали встречу античного триумфатора. Но американский президент прибыл в Европу не для того, чтобы слушать приветствия на всех языках, а для того, чтобы решить самую большую задачу мировой дипломатии.
Раздражение Вильсона было ощутимо в его речи в итальянском парламенте. Здесь в нарушение всех правил и традиций ему, первому не итальянцу, предоставили право слова (социалисты демонстративно покинули зал заседаний). Но в речи прозвучали не ожидаемые восхваления доблестей союзников, а крайне неприятные для многих слова в пользу независимости Балканских стран. Именно у этих стран итальянские империалисты намерены были отнять Адриатическое побережье. Президент следовал своим планам и убеждениям, но он вел себя едва ли дипломатично в парламенте, воодушевленном идеей итальянской гегемонии на юге Европы. Столкнулись две империалистические державы, удар пока был мягок, но будущее уже не предвещало в американо-итальянских отношениях лучезарных дней.
Возникли проблемы, прежде не снившиеся американским президентам. Следовало ли посетить папу? Протестантское большинство Америки едва ли одобрило бы этот шаг, но католические епископы итальянцев и ирландцев оценили бы его по достоинству. Это была битва за умы и голоса американцев, хотя велась она в 5 тыс. километров от американского побережья. Вильсон решил рискнуть. Была сделана оговорка, что в тот же день он посетит протестантский храм. Решающим соображением было стремление заручиться поддержкой папы в создании мировой политической организации. Папа Бенедикт, видимо, учел это обстоятельство и в своем произнесенном по-английски приветствии указал на достоинства организации, объединяющей народы.
Однако интересы католического первосвященника и итальянского государства не совпали. И когда Вильсон после беседы с папой на позолоченном троне хотел было подойти к толпе, заполонившей площадь, полиция разогнала римлян. Итальянский министр иностранных дел Соннино объяснил действия властей боязнью того, что эмоции толпы могут выйти за рамки дозволенного. Вильсон был разгневан. Годы власти, разумеется, отучили его покорно воспринимать произвол других. Но властители Италии дали ему понять, где лежат пределы итальянского гостеприимства. В Милане огромный плакат возвещал: "Италия требует тех границ, которые ей предназначил бог".
Многократно описан случай на короткой остановке в Модене. Ему передали телеграмму из США, и на лице президента отразилось удивление, сожаление, облегчение. Умер тот, кто открыто объявлял его политическим банкротом и бесчестным политиком,- Теодор Рузвельт. В телеграмме соболезнования Вильсон исправил слово "опечален" на "потрясен" - так было ближе к истине. Смерть самого талантливого противника среди конкурентов-республиканцев укрепила веру Вильсона в то, что ему удастся сокрушить оппозицию и навязать конгрессу то дипломатическое решение, которое он сейчас намеревался предложить европейцам.
Вильсон твердо надеялся и на другое важнейшее обстоятельство - на признание Америки правящими классами буржуазной Европы единственной силой, способной "остановить" большевизм, блокировать Советскую Россию, подать европейскому капитализму руку помощи. Именно в качестве платы за это он желал видеть проявления благодарности и лояльности. Именно на этом строился его план замены системы европейских коалиций и очередного баланса сил новой системой, патронируемой Америкой. И хотя такие его сотрудники, как Г. Гувер (управляющий американской программой экономической помощи), говорили президенту, что на Америку в Европе смотрят как на "курицу, несущую золотые яйца", не желая при этом ограничивать свой суверенитет, Вильсон верил в действенность экономического рычага и намеревался полностью использовать экономический фактор в политических решениях. Его беспокоили сведения о растущем в Западной Европе подозрении в отношении помощи малым странам как средства получить политическое преобладание в Центральной Европе. Президент США постарался "сгладить" привычную беспардонность американских чиновников, не сердить англичан и французов с их особыми планами в отношении Центральной и Восточной Европы. Он надеялся совместить их амбиции с американскими и сделать их частью системы, которую намеревался превратить в доминирующую и в Европе, и в мире в целом.
На этой ранней стадии вступления в главные контакты Вильсон хотел избавить себя от эмоциональной атаки союзников. Он отказался посетить опустошенные немцами департаменты Франции, говоря, что знает, какое разорение может принести война. Его собственный дом был разрушен во время знаменитого "бега" армий Шермана к морю в 1864 году. Когда Вильсон поднялся в Бурбонском дворце на трибуну Национального собрания, он увидел много кресел, задрапированных черной материей. Это были кресла молодых депутатов, погибших на фронте. Но даже этот стоящий перед глазами президента символ не заставил его сказать слово соболезнования Франции. Таков был американский подход, сентиментальности казались излишними.
Бурная активность президента Вильсона в Париже с двумя фланговыми "атаками" - на Англию и Италию - не могла не сказаться на его здоровье. По возвращении с Апеннинского полуострова врач запретил президенту подвергать себя стрессу, и собравшиеся в Париже главы союзных правительств на два дня остались без американского собеседника.
Возможно, причиной переутомления были не только быстрые перемещения и частые речи (к такого рода перегрузкам Вильсон уже привык). Нельзя исключить вероятие того, что президента начало одолевать ощущение недостаточности наличных политических рычагов. Так, в США пост губернатора или президента давал возможность опереться на свой аппарат, на свою мафию в политике, на средства коммуникации, финансы, лоббизм. И партийная машина демонстрировала чудеса, приструнивая недовольных, подталкивая нейтралов. Здесь же, в Париже, ситуация была совсем другой. Он не мог полагаться даже на свое красноречие, языковой барьер лишал его привычной силы. Все больше и больше обнажалась мрачная истина: США не имели на Европейском континенте стратегической разведки, не было проамериканских фракций, отсутствовало точное знание расклада сил в каждой стране-партнере. В шикарном парижском особняке располагались непосредственные помощники, но не было компетентного штаба эффективных манипуляторов и аналитиков, которые могли бы мобилизовать потенциально податливые политические элементы в старых и новых странах континента. В определенном смысле президент находился "на враждебной территории", он был отрезан от каналов поддержки.
Президент и без того не столь уж многого ожидал от государственного секретаря Лансинга. Идеи главы дипломатической службы США не вдохновляли: мировая организация должна признать обоснованность колониальной экспансии в отношении "полуцивилизованных" народов; спорные территориальные вопросы можно решать способами традиционной дипломатии; будущая международная организация не должна иметь права санкций или обязательных к исполнению решений. Каким образом проявлялось бы тогда американское влияние? Где и как могли США выступить судьей в спорных мировых вопросах? Лансинг вяло ходил вокруг да около. В своем дневнике Р. Лансинг записал, что было бы фарсом верить в то, что суверенное правительство согласится пожертвовать своими правами, если это не покажется ему выгодным. Право самоопределения - это такой политический динамит, что может вызвать "волну необоснованных требований в ходе мирной конференции и создать беспорядки во многих странах". Короче, Лансинг не верил в Лигу, действующую как надправительственный орган, как эффективное орудие политики. А в отношении Вильсона мы читаем: "Он не всегда уверен в том, чего хочет".
Такой помощник приравнивался едва ли не к "внутреннему врагу". В целом апатичность Лансинга, его явная готовность сложить с себя высокий пост вела к тому, что полагаться на него не приходилось. Вильсон обсуждал "проблему Лансинга" с женой и с Хаузом. Было решено, что, как и в случае с Брайаном, потенциального оппозиционера Лансинга лучше иметь "внутри" делегации, чем за ее пределами в качестве открытого противника. Лучше на виду, чем за спиной. К тому же "отторжение" официального представителя, да еще такого ранга неизбежно ударило бы по престижу администрации.
Еще один член делегации - генерал Блисс проявил незаурядные дипломатические способности в штаб-квартире генералиссимуса Фоша (явив собой антипод упрямому Першингу). Блисс не был похож на типичных американских военных. В кармане его френча всегда торчало очередное латинское сочинение, а самым большим увлечением была восточная ботаника. Этот генерал, набравшийся во время войны немало полезного дипломатического опыта, видел дипломатическое предприятие Вильсона как бы с европейской стороны. И он отмечал слабости американской позиции. Президент, по его мнению, не имел четкого плана в отношении способа достижения своей цели. Общая философия не заменяет планомерности усилий - единственно верного пути к цели. Блисс с неодобрением смотрел на неупорядоченность работы американской делегации, и, судя по отрывочности и некоторой противоречивости высказываний президента, он заподозрил отсутствие цельной стратегии. Он сомневался в конечном результате.
Блисс полагал, что, для того чтобы американская экономическая мощь стала доминирующим фактором в предлагаемом мировом сообществе, необходимо прежде всего добиться значительного разоружения крупнейших европейских держав. В этом генерал Блисс значительно расходился с президентом. Тот ставил во главу угла проблему международной организации, ее прав и эффективности, а Блисс, одобряя эту идею, считал, что любая организация, построенная на легалистских, юридических принципах, а не на началах разоружения, даст потенциальному агрессору будущего возможность выскользнуть из-под влияния Лиги. В целом генерал Блисс оказывал значительную помощь президенту, был незаменимым источником информации и талантливым исполнителем. Выше этого статуса Вильсон его не поднимал (возможно, с ущербом для себя). Видимо, Блисс мог бы быть более мощной фигурой, привлеки его Вильсон к обсуждению наиболее важных проблем так, как он поступал с полковником Хаузом.
Еще один член американской делегации - профессиональный дипломат Г. Уайт отличался упорядоченностью образа жизни и мышления. Ежедневные прогулки пожилого джентльмена с неизменной тростью и шляпой привлекали внимание парижан. Это был единственный член делегации, чей французский язык был безупречен, а манеры европеизированны. Соответственно главной миссией и заслугой Уайта стали своеобразные "посреднические" усилия между американской дипломатической командой и европейской публикой. Но и он, как Лансинг и Блисс, ощущал недостаточность контакта с президентом, отсутствие коллективных обсуждений, излишнюю, по его мнению, уверенность президента в собственных силах. Идея Лиги наций не была его идеалом, но он старательно стремился демонстрировать лояльность. Немаловажно отметить, что это был единственный член "пятиглавой" делегации, имевший довольно хорошие и тесные связи с лидерами республиканской партии, с которыми он переписывался. Правды ради следует сказать, что Уайт не предпринимал активных сомнительных действий за спиной президента.
О полковнике Хаузе уже было сказано немало. Дипломаты и журналисты в Париже довольно быстро разобрались, кто является правой рукой президента и какой канал к Вильсону будет кратчайшим. Первые сообщали техасцу те тайны, которые они хотели поведать президенту, вторые быстро определили Хауза как "маленький узелок, сквозь который пройдут великие дела". Примечательно, что английская делегация, явно игнорируя госсекретаря Лансинга, всегда держала наготове связного с Хаузом - сэра Уильяма Уайзмена. У осведомленных лиц не было сомнения, что Хауз - наиболее доверенное лицо Вильсона, что идеи Хауза - фактически официальная точка зрения США. Когда президент Вильсон посещал отель "Крийон", он быстро проходил мимо номеров Лансинга и шел неизменно к Хаузу. Именно в их взаимном обмене мнениями решались наиболее важные вопросы дня.
Такова была группа, которой выпала задача дипломатического утверждения США на первом плане мировой политической сцены. Первая встреча пяти членов делегации состоялась в кабинете полковника Хауза. Полковник вскоре после начала заседания извинился перед присутствующими: в соседней комнате его ждал премьер-министр Клемансо, вернувшийся после отдыха в Вандее. Эта беседа Хауза с Клемансо заслуживает особого внимания и в значительной мере проясняет взгляды американцев и французов на конкретику Европы начала 1919 года и, более того, основную линию стратегического наступления Вильсона. Нет сомнения, что Вильсон придавал этой встрече чрезвычайное значение.
Выйдя навстречу Клемансо, полковник Хауз, в лучших американских традициях, сразу же приступил к сердцевине проблемы. Американская стратегия направлена на то, чтобы показать, какие беды могут ожидать Францию, оставленную в Европе тет-а-тет с Германией, если она не поддержит идею создания Лиги наций. Хауз указал, что прежняя ось французской дипломатии в Европе - союз с Россией - разрушена. Франция уже не может полагаться на Россию как на противовес Германии. Однако это должно заставить Францию пересмотреть основы своей европейской политики. Но важны и другие обстоятельства. Британия пойдет по пути укрепления своей империи, союз с Францией ей уже обошелся дорого, и главенствующие тенденции в Лондоне сейчас другие. США испытывают симпатию к Франции, но двусторонний союз невозможен, он не будет принят американским истэблишментом. Единственное спасение Франции - в реализации концепции Лиги наций, мировой организации, где Франции уготовано достойное место и где она всегда сможет рассчитывать на помощь США.
Не известно, был ли это заранее продуманный ход или экспромт великого политика, но Клемансо и не думал выдвигать аргументы против столь близкой сердцу американцев идеи. Очевидно, французы заранее пришли к выводу, что решимость команды Вильсона - необоримый факт. А если мы не можем одолеть противника - присоединимся к нему. Положив обе руки на плечи Хауза, "тигр" Франции внял логике своего собеседника: "Вы правы. Я за Лигу наций, какой вы ее предполагаете видеть, и можете рассчитывать на мое сотрудничество с вами". Французская дипломатия решила бороться не против Лиги, а за то, чтобы придать ей приемлемый для себя характер.
После такого благоприятного дебюта Хауз не мог не привести грозного французского политика в соседнюю комнату, где Вильсон совещался с коллегами. Клемансо выразил полное согласие с президентом по поводу необходимости скорейшего начала конференции и пообещал вместе с американцами поторопить прибытие в Париж Ллойд Джорджа. Он наскоро "соорудил" трехступенчатую программу работы конференции: 1) подведение итогов войны; 2) создание организации сообщества наций; 3) специфические политические и территориальные проблемы.
Были ли у Вильсона дурные предчувствия или он истинктивно сопротивлялся планам других, но окружающие видели, что президенту не нравятся эти первые шаги. Парадокс заключался в том, что Вильсон желал твердого распорядка работы и в то же время боялся его. Он боялся, что ловкие европейские адвокаты раздробят великий замысел на ничего не значащие подробности и погребут его идеи под ворохом обветшалых слов. В обстановке неясности (спонтанность или программа, военные проблемы или политические и т. п.) Вильсон посчитал необходимым усилить внимание к последнему из его "14 пунктов" - к предложению создать Лигу наций, благо, дебют с Клемансо в этом отношении был относительно удачным.
Обращаясь к этому пункту, Вильсон полагал, что фактор времени чрезвычайно важен. Пройдет время, ужас перед военным разорением смягчится, политики вцепятся в новые проблемы, и возвратить благоприятную политическую обстановку уже не удастся. Испытывая определенную нервозность, Вильсон на внутренних обсуждениях начинает уже говорить о возможностях использования финансового давления на союзников, которые были так сговорчивы до 11 ноября 1918 г., а затем потеряли в отношении американцев всякий энтузиазм.
В январе 1919 года Высший военный совет союзников выделил пять тем для дискуссий на мирной конференции: 1) Лига наций; 2) репарации; 3) новые государства; 4) территориальные проблемы; 5) колониальные владения. Было видно, что союзники, ставя вопрос о Лиге наций на первое место, не желают преждевременных осложнений в отношениях с американцами.
Газеты уже начали говорить о непонятной задержке с открытием конференции. Вначале дело объясняли усталостью Клемансо, но вот он возвратился из вандейской глуши, а Ллойд Джордж решил свои политические задачи в Англии. Первая встреча миротворцев состоялась 12 января 1919 г. Президенту Вильсону пришлось отказаться от правила послеобеденного субботнего отдыха. Во фраке, в черных на пуговицах ботинках, с огромным портфелем под мышкой, он со своим врачом доктором Грейсоном прибыл во французское министерство иностранных дел на Кэ д'Орсе.
Совет десяти заседал в зале с высоким, как купол храма, потолком. На стенах - гобелены Екатерины Медичи и тяжелые канделябры, дорические колонны из дуба подпирают потолок. За столом времен Регентства обычно председательствует Клемансо. "Большая десятка" сидела в нестройном ряду справа от Клемансо. Вильсон, чтобы не затекли ноги, периодически прогуливался по толстому обюссоновскому ковру. Главы правительств и министры иностранных дел сидели за покрытым зеленым сукном столом, эксперты, секретари и переводчики размещались за спинами своих руководителей на маленьких позолоченных стульях. В перерыве совещающихся ожидали чай и легкие закуски.
Эта первая сессия была прикидочной. Соперники присматривались друг к другу, искали слабые места соседей, опробовали объединительные мотивы. Все без исключения обратили внимание на манеры невиданного на международных конгрессах гостя - американского президента. Вильсон сидел чрезвычайно прямо, лишь изредка наклоняя голову к одному из советников. Когда же он говорил, то наклонялся вперед, подчеркивая дидактическую, профессорскую манеру изложения. Первые впечатления были едва ли благоприятны для Вильсона. Даже англичане, которые и в языковом смысле, и политически понимали Вильсона, находили его утомительным.
Совместимость с европейцами оказалась труднодостижимой. Там, где европейцы обходили детали и ставили финальную точку, Вильсон только лишь развертывал свою аргументацию. По каждому вопросу Вильсон выступал как судья: он определял две полярные позиции и обрисовывал картину спора, не давая заключения, а на настойчивые призывы изложить свою точку зрения предлагал отдать вопрос на обсуждение экспертам. Такой подход особенно резко контрастировал с английским - у Ллойд Джорджа на все вопросы были уже готовые ответы. Но и у Вильсона были свои сильные стороны. Коллеги не могли не признать ясности его мышления, исключительной точности языка, большой степени самоконтроля, терпения в изучении различных точек зрения, высшей аналитичности мысли. Нужно было только "прижать его к стене", а это удавалось не часто. По вопросам, где Вильсон выражал несогласие с господствующим мнением, он старался всячески затянуть "мозговую атаку" ссылками на экспертов, необходимостью более тщательного подхода и т. п.
Особую проблему для Вильсона представила пресса. Кто лучше, чем американский президент, знал могущество этого "четвертого сословия"? Только американских журналистов в Париже было более полутысячи. Но их держали на голодном пайке, что увеличивало дерзость и недовольство газетчиков. Попытки подсмотреть через плечо, перехватить копию документа, заглянуть за дверь, подслушать разговор ничего не давали. Высокие договаривающиеся стороны соблюдали закрытость обсуждений. Но голод прессы мог дать страшные политические последствия.
В то время как англичане и французы постепенно давали послабления своим журналистам, Вильсон категорически отказывался нарушать "блэк-аут" - запрет на передачу сведений о ведущихся переговорах. Согласно официальным объяснениям, это делалось в целях максимальной эффективности межгосударственных диспутов, но в конечном счете оказалось серьезной политической ошибкой.
У Вильсона начали складываться далеко не отрадные впечатления от конференции. Был ли это тот форум, созыва которого желал американский президент? Едва ли. Еще пересекая океан, он выразил сомнение в целесообразности решения крупных дипломатических проблем в рамках большого коллектива. "Собрать двадцать пять или тридцать делегатов в одной комнате для обсуждений и споров в отношении деталей мирного договора было бы преступной тратой времени". Именно это и увидел Вильсон в распивающем чаи собрании на Кэ д'Орсе. Они напомнили ему провинциальный американский клуб кройки и шитья.
Что возмущало президента, что вызывало его очевидное раздражение? Не он ли с потрясающим красноречием говорил о равенстве больших и малых стран, о порочности практики отдавать судьбу мира в руки могучих военных держав, о настоятельной необходимости выслушать каждого и дать самым малым народам право участвовать в мирном строительстве. Был ли президент наивен? Вовсе нет, путь по американской политической лестнице убивает наивность на самой ранней стад