8. На пути в Европу
Французские и британские лидеры хотят исключить меня из состава конференции из страха...
Пять столетий подряд Старый Свет осваивал Новый, и наконец пришло время для движения в обратном направлении. В Европе уже находилось более 1 млн. американцев в военной форме, и от воли президента зависела степень давления на немцев, которые только в абстракциях "14 пунктов" усматривали для себя частичный заслон от откровенной ярости французов, англичан и итальянцев, уже приготовивших карты территориальных изменений в Европе. Какое поле исторического действия! Президент Вильсон размышлял о возможностях парижской встречи политических гигантов. Именно в этой обстановке у него вызрело решение лично отправиться на крупнейшую дипломатическую битву века.
Вильсон увидел опасность того, что передачей другим дела своей жизни он может потерять завоеванные в ходе мирового конфликта дипломатические позиции.
Создавалась тщательно иллюминированная дипломатическая сцена, актеры в которой питали самые разноречивые надежды. Европейские державы надеялись отыграться за потери и унижения военных лет. Звезды первой величины возглавляли союзные делегации. Вильсон чувствовал себя в силе возглавить "американскую" трансформацию дипломатического мира. Окружению он говорил: "Я хочу сказать Ллойд Джорджу кое-что, о чем не могу ему написать". Окончательное решение принято в самом конце октября, это видно из письма Вильсона Хаузу: "Я полагаю, что вы не сможете достойно обратить нынешние лихорадочные встречи в мирную конференцию без меня". Президент надеялся быть избранным на ней председателем.
Нельзя сказать, что в среде советников решение президента окунуться с головой в дипломатическую битву вызвало всеобщее одобрение. Напротив, следовали советы оставаться на блестящей позиции контрольного наблюдателя, оценивающего и направляющего действия других, имеющего привилегию дезавуировать неудачные действия своих дипломатов на местах. Это исключало опасность погрязнуть в европейской дипломатической сваре. Но советники быстро поняли, что призывы к воздержанию остаются неоцененными. Лансинг писал в дневнике о реакции президента на его совет остаться дома: "Он не сказал ничего, но о выражении его лица можно было бы написать тома". Личный секретарь Тьюмалти полагал, что уход в сферу внешней политики ослабит важные внутриполитические позиции президента, но и это замечание было воспринято скептически. Ближайший советник Хауз также не мечтал видеть Вильсона в Европе. Позднее он напишет: "Я не одобрял приезда президента Вильсона в Париж. Это был тот род работы, к которой он не был привычен и напряжение которой было слишком большим для него".
Это мнение стало известно президенту и послужило началу серьезного взаимного охлаждения. Возможно, что Хауз советовал президенту не ехать в Европу отчасти потому, что он уже вошел во вкус руководства американской делегацией. Он обещал достичь оптимальных результатов, периодически обращаясь в Вашингтон за поддержкой. Будущий президент Г. Гувер не советовал Вильсону отправляться в парижское политическое болото, но охладил свой порыв, почувствовав, что именно этого и хочется президенту. А когда еще один будущий президент Я. Масарик стал заклинать Вильсона не терять времени в Париже, то ощутил неприязненную реакцию американского патрона. Выбор был сделан. Великие события дают уникальные возможности, опоздавшим остается кусать локти. Их место лишь в сносках петитом на страницах великой книги истории. Президент Вильсон же хотел начать новую главу.
И все же неверно полагать, что Вильсон решил отправиться в Париж вопреки всем. Многие американские политики поддержали его. Конференция губернаторов штатов аплодисментами встретила слова о том, что успех мирных переговоров в Париже будет зависеть от личного присутствия президента Вильсона. А из Парижа представитель США в военной ставке союзников генерал Блисс писал своему начальнику военному министру Бейкеру: "Я молю бога, чтобы президент поприсутствовал здесь хотя бы неделю. Отовсюду слышны призывы к этому. Люди, стремящиеся к рациональному решению проблем в этом безобразном болоте, надеются лишь на него... В темном шторме яростных страстей лишь он может пролить свет разума".
Ждали ли Вильсона в Европе? Здесь явно не было единого мнения. Главы самых могущественных делегаций с подозрением смотрели на самонадеянного профессора, собравшегося учить их дипломатии. Им вовсе не хотелось, чтобы американская мощь подмяла под себя их надежды на увеличение влияния в Европе и мире. Ожидалась классическая схватка империалистических гигантов.
Разумеется, лидеры Антанты не могли произносить слова, которые задевали бы Вильсона еще до его прибытия на европейский берег. Ллойд Джордж скрепя сердце уверял, что президент Вильсон должен посетить Парижскую мирную конференцию. Но как Ллойд Джордж, так и французский премьер-министр Клемансо полагали, что повседневное участие Вильсона в выработке конкретных решений нецелесообразно.
Клемансо был более категоричен. Узнав о решении президента США приехать на мирную конференцию, французский премьер не мог скрыть своих чувств, он написал Ллойд Джорджу: "Я не нахожу нужным скрывать от вас, что считаю его присутствие и нежелательным, и невозможным".
Ллойд Джордж и Клемансо объясняли свое отношение, во-первых, разницей между статусом премьера - главы ответственного перед парламентом кабинета и положением выборного президента, во-вторых, опытом военных лет. Видный английский адвокат, премьер Англии Ллойд Джордж разъяснял: "Клемансо и я - мы можем спорить, как равные, и говорить все, что нам вздумается, но мы не можем изъясняться таким же манером с президентом, а временами необходимо говорить именно откровенно ради достижения результатов". Клемансо в целом выступал против присутствия Вильсона, так как боялся, что наличие по меньшей мере трех центров силы в союзной делегации даст немцам возможность маневрировать. Впрочем, лидеры Антанты еще не знали подлинных способностей Вильсона.
Более всего желали прибытия Вильсона на конференцию немцы. Здесь высказывался целый ряд соображений. Во-первых, как уже говорилось, "14 пунктов" были "менее страшными", чем откровенные претензии, скажем, французов. Во-вторых, немцы питали надежды на разлад в западном лагере. В-третьих, они не исключали для себя (хотя это и представлялось невероятным), что Вильсон при определенном раскладе сил может найти в Берлине более покорных и благожелательных партнеров, чем гордые победоносные западноевропейские союзники. К тому же абстрактные принципы Вильсона выглядели достаточно безобидно, чтобы задеть чьи-либо интересы.
Встал вопрос о месте проведения конференции. Главный спор шел между Францией и нейтральной страной (упоминалась чаще всего Швейцария). Вначале Вильсон и Хауз выступили против Парижа, и в этом их поддерживали англичане, но под напором Клемансо и те и другие сдались. В конечном счете Вильсону пришлось пожалеть о сделанном выборе. Как пишет Ллойд Джордж, "никто не имел более серьезных оснований пожалеть о своей уступчивости, чем Вильсон. Он стал жертвой той неукротимой и свирепой ненависти и презрения, которые столь характерны для темперамента парижан, когда кто-нибудь осмеливается бросать вызов их излюбленным предрассудкам или стремлениям".
Когда наступило время собирать чемоданы, усилились голоса за и против поездки Вильсона. Полковник Хауз без обычной деликатности написал Вильсону через три дня после подписания перемирия, что, согласно международному протоколу, председательствует глава правительства той страны, где проводится конференция. Вследствие того что местом проведения мирной конференции будет Париж, председательское кресло займет Ж. Клемансо, "тигр" французской нации. Это может поставить Вильсона в несколько подчиненное положение.
Атмосфера стала накаляться. Вильсон не был натурой, склонной уступать. "Я могу только предположить,- говорил он в эти дни,- что французы и англичане боятся, чтобы в Париже американский президент не повел против них малые нации". Не без сарказма Вильсон пишет Хаузу: "Я надеюсь, что вы излишне смиренно восприняли их советы и после дополнительных размышлений выскажете мне свое собственное независимое суждение".
Был ли полковник Хауз искренен или его тоже влекла мировая слава? Было, очевидно, и то и другое. Вероятно, Хауз полагал, что Вильсону не хватает опыта общения в кругу равных себе. В президентской Америке глава исполнительной власти не имеет равных по политическому рангу контрпартнеров, а внешнеполитические контакты президента были ограничены. Хауз знал, что Вильсон - мастер трибунного слова, а не дебатов за "круглым столом". И все же Хауз отчетливо понимал, что не может давать своему патрону совет "сидеть дома". Это тотчас же похоронило бы культивировавшиеся на протяжении многих лет их отношения. Поэтому в решающий момент Хауз прибег к дипломатическим хитростям и написал несколько фраз, которые звали Вильсона в дорогу: "Будучи здесь, вы будете в состоянии оценить ситуацию должным образом. Это невозможно сделать из Вашингтона".
Маятник решительно качнулся в сторону "ехать". 18 ноября 1918 г. президент Вильсон неожиданно явился к обеду в дом Лансинга и объявил о своем решении. На следующий день Хауз, его "второе Я", узнал, что президент отплывает во Францию тотчас после выступления на открытии первой сессии нового состава конгресса.
Формируя свою команду для переговоров, президент Вильсон получил ряд дельных советов. Еще летом 1918 года его родственник С. Эксон, сидя на веранде Белого дома, призывал президента создать объединенный коллектив демократов и республиканцев, сплотить их, заразить величием открывающихся перспектив и ясно объяснить, какая грандиозная дипломатическая битва начнется после окончания мировой войны. Но разумные советы остались втуне.
А между тем даже на этом раннем этапе, когда США еще не сказали ни слова о перспективах дипломатического мироустройства, против внешнеполитического курса президента стала складываться действенная оппозиция. В середине декабря 1918 года умирающий Т. Рузвельт призвал к своему одру лидеров республиканской партии Дж. Лоджа и Э. Рута, чтобы определить ход последней в его жизни крупной политической баталии. Чего бы ни достиг Вильсон в Париже, республиканские вожди решили заставить его заплатить за все сполна.
Не все представители правящего класса считали выход США на мировую арену абсолютным благом. А если США перенапрягутся, потеряют необходимые ресурсы, свяжут себя обязательными соглашениями, подпадут под влияние европейских держав? Кто мог поручиться, что эти страхи неоправданны? 31 октября Рузвельт писал сенатору Бевериджу: "Я настаиваю на том, что национализм нужно противопоставить интернационализму". Следуя советам своего друга, сенатор Лодж, который в августе 1918 года стал главой фракции республиканцев в сенате, старался не "переиграть" в борьбе против Вильсона. Он не отвергал идею более активной деятельности США на мировой арене, не отрицал идею создания мировой организации, но скептически относился к практической реализации этой программы вильсоновской администрацией.
Не подлежит сомнению, что Вильсон собирался в Париж, оставляя за собой ослабленный политический тыл. А впереди? Высланный дипломатический авангард предупреждал о полной решимости старой европейской дипломатии дать бой. Буржуазия стран-победительниц безусловно не намерена была отдавать плоды доставшейся после четырех с половиной лет ожесточеннейшего конфликта победы в руки самозваного учителя человечества, руководителя новой силы, претендующей на главенство в мировых делах.
Друг Вильсона Дж. Кирни посетил Европу и по прибытии поделился с президентом своими впечатлениями. Выслушав его, Вильсон резюмировал: "Самое страшное, что есть в войне,- это то, что молодое поколение мира приносится в жертву политикам". Профессору Раппарду из Женевы Вильсон сказал: "Я собираюсь в Европу потому, что союзные правительства не желают меня там видеть". Вильсон говорил в эти дни, что знает, насколько коварны и завистливы европейские политики. А с чего бы ожидать покорности, если он собирался посягнуть на их могущество? Швейцарский профессор услышал от Вильсона о его намерениях глобализировать "доктрину Монро", о желательности всеобщего разоружения, на что Раппард заметил, что в условиях отсутствия международных полицейских сил эта идея встретит непреодолимые препятствия в виде взаимного соперничества и недоверия.
Наступило время формирования делегации. И в этом деле Вильсон также допустил роковые просчеты. Лояльность - вот что было главным критерием его выбора. Лояльность хороша, когда босс на коне, но когда он сам попадает в трудные обстоятельства, необходимы личности, полагающиеся на свою независимость,- только они подлинно лояльные партнеры. Те же, кто сделал лояльность своим знаменем, скрывают червоточину изначально, они лояльны к вышестоящей силе как подъемнику, их выдвигающему. Нашелся другой подъемник, и ультралояльные устремляются к новому идолу. Лояльность должна основываться на самостоятельности мышления, а не на слепом согласии с главенствующей силой. В конечном итоге те, кто предпочитает демонстративно лояльных достаточно независимым сторонникам, готовят себе тяжелые испытания. Так случилось и с президентом Вильсоном.
Он избрал людей, чья приверженность ему казалась абсолютной. Это сразу же отсекало представителей противоположной партии (республиканцев), что было опасно изначально. Вильсон не привлек ни одного человека, который выдвинулся бы самостоятельно, без его постоянной поддержки,- ни одного, скажем, оратора, лидера местных политических сил одного из штатов.
Наиболее умудренный среди советников Вильсона полковник Хауз видел сложности, которые создает себе увлеченный мировым строительством президент. Он посоветовал Вильсону включить в американскую делегацию представителей республиканской партии - бывшего президента Тафта и бывшего госсекретаря Рута. Это предложение казалось Вильсону абсолютно неприемлемым. Э. Рут - "безнадежный реакционер", и его миссия в России, окончившаяся провалом, показала его неспособность приспосабливаться к новому, более сложному миру. Относительно Тафта Вильсон писал 29 ноября 1918 г.: "Я потерял всякое доверие к его способностям. И всякий другой видный республиканец, которого можно было бы взять, уж постарался бы сделать все возможное, чтобы повредить мирной конференции". Масарик, разобравшийся во внутриамериканской обстановке, порекомендовал взять хотя бы советников из республиканцев. На это Вильсон ответил, что у него нет таланта поддерживать постоянный компромисс внутри самой американской делегации. "Скажу вам прямо: я - выходец из шотландских пресвитериан и поэтому несколько упрям".
В пятерке членов американской делегации оказались (помимо Вильсона): незаменимый советник Э. Хауз; государственный секретарь Лансинг; военный представитель США в Высшем союзном военном совете генерал Т. Блисс. Последнее место после долгих поисков занял ветеран американской дипломатии Г. Уайт, чьи донесения из Берлина и Лондона Вильсон высоко ценил.
Президент до переговоров провел большую подготовительную работу. Отметим его распоряжения ограничить потребление запасов стратегического сырья. Несколькими месяцами ранее он говорил Уайзмену, что это сырье будет эффективным оружием на мирной конференции. Расширялась промышленность, производившая товары, которыми Вильсон хотел прельстить или даже "купить" европейцев. На пути мобилизации внутренних сил Вильсон допустил несколько грубых ошибок. Так, он поставил под государственный контроль все линии кабельных коммуникаций с Францией. Политические противники Вильсона легко интерпретировали это решение как шаг к изоляции его деятельности в Париже от всякого общественного наблюдения.
2 декабря 1918 г., прощаясь со столицей, президент Вильсон выступил перед объединенным заседанием конгресса. Впереди были важнейшие дипломатические переговоры, и зал палаты представителей был переполнен. Особенно внимательно слушали президента дипломаты, ведь через несколько часов главы их правительств будут читать их оценку того, с чем американский президент отправляется в Европу.
Президент сразу же поставил вопрос ребром. Америка принесла на алтарь победы большие людские и материальные жертвы, и задача, более того, долг американского президента сделать так, чтобы эти жертвы не были напрасными.
"Теперь моей обязанностью является принять непосредственное участие в создании того, ради чего они отдали свои жизни. Я не могу себе представить никаких других соображений, которые превосходили бы по важности это... Я осознаю огромность и сложность дела, которое я предпринимаю; я полностью осведомлен о своей суровой ответственности. Я - слуга народа. У меня нет личных целей или помыслов в осуществлении этого дела. Я еду, чтобы отдать лучшее, что есть во мне, для мироустройства, в котором я должен участвовать по прибытии на конференцию, ведя переговоры с коллегами из союзных правительств".
Обстоятельством, которое было признано решающим впоследствии, было то, что президент не просил совета конгресса, не предложил сенаторам присоединиться к делегации, не делился своими планами. К чему он стремился, куда, в каком направлении бросал американскую мощь? Никто не мог ответить на эти вопросы определенно.
Для ясности понимания складывающейся ситуации подчеркнем тот факт, что правящий класс никогда не был политическим монолитом. В отдельные периоды (скажем, после нападения японцев на Пёрл-Харбор) он обретал единство и можно было говорить об общенациональном согласии, консенсусе. Но логика партийной борьбы, сталкивание интересов тех, кто ориентировался на внутренний рынок, и тех, кто ориентировался на международную торговлю, подрывали национальное единство. Многих страшила борьба с традиционными империалистическими хищниками. Так было и в первые десятилетия XX века. К 1919 году американская дипломатия открыла дороги к вершинам мирового могущества, но путь туда был опасен. Эту идею разделяли многие из тех, кто в США следил за поездкой Вильсона.
4 декабря 1918 г. корабль "Джордж Вашингтон" отплыл к берегам Европы. На его борту президент Вильсон отправился на главную дипломатическую битву своего времени - Версальскую мирную конференцию. Американская делегация насчитывала 1300 человек. Президент предполагал пробыть в Европе не более двух месяцев. Глава американского правительства чувствовал себя воодушевленным. Он плыл туда, куда не приглашался ни один из его предшественников в Белом доме. Посредством энергичной дипломатии в 1917-1918 годах США примкнули к выигравшей коалиции. Еще задолго до этого они стали важным военным тылом союзников. Пришли новые времена, Америка стала державой первой величины, и на встрече с союзниками-конкурентами Вудро Вильсону предстояло обратить новое экономическое и военное могущество США в твердое мировое политическое влияние.
Пока же президент наслаждался переменой обстановки и тем простором, который открылся перед ним в океане и в политике. Собеседники отмечали в эти дни раскованность этого обычно довольно чопорного человека. В президентской каюте легким пером набрасывает он программу своего самого тяжелого дипломатического испытания. "При первой же возможности, после того как я встречу премьеров и собственными глазами увижу, что они собой представляют, показав им одновременно, что я собой представляю, я постараюсь узнать у них, какова их программа. Очевидно, что они планируют и откровенно хотят получить все, что могут... Если они будут настаивать на программе такого рода, я буду вынужден отозвать наших представителей, вернуться домой и выработать должным образом детали сепаратного мира (с Германией.- А. У.). Но, конечно, я не думаю, что это произойдет. Полагаю, что, как только мы соберемся вместе, они узнают условия, привезенные американскими делегатами, которые не будут торговаться, а твердо встанут на защиту своих принципов; и как только они узнают о наших целях, я верю, мы придем к соглашению довольно скоро".
В чем заключалась суть обозначившегося уже на горизонте противоречия? Обескровленным империалистической войной трудящимся массам Англии, Франции и других союзных стран Д. Ллойд Джордж, ни секунды не задумываясь, бросил лозунг: "Немцы за все заплатят!" Это был весьма умелый прием перевести ненависть к войне и эксплуатации в русло межнационального спора. Голодные и холодные миллионы людей в Англии и на континенте ждали немецкого угля и картофеля, ведь они победили и имели право на соответствующее возмещение своих потерь.
Ничто не волновало президента Вильсона (и правящий класс США в целом) меньше, чем лишняя тонна силезского угля и померанского картофеля. Сытая Америка едва ли не удвоила свои богатства за годы войны и интересовалась вовсе не тем. В прошлом провинциальные янки снимали шляпу перед Вестминстером и Пале-Бурбоном, теперь же они хотели сдвига в мировых реалиях. У Вильсона и его наиболее умудренных советников не было конкретного плана, как вовлечь в сеть своего влияния мировые метрополии. Но у них была общая идея, общая схема, общий замысел - создать подвижное равновесие победителей и побежденных, решить русский вопрос за счет гражданской войны (тем самым обезопасив себя от предвоенных страхов в отношении места России в Европе) и в новой мировой организации, в этом мировом парламенте, сделать американскую партию самой мощной и влиятельной. Дальнейшее последует автоматически. Самая влиятельная сила Лиги наций поддержит немцев против англичан и французов, поддержит малые страны Европы против крупных, отдельные части бывшей Российской империи против ее современного центра и на основе равновесия возглавит послевоенный мир. В руках американцев будет в качестве орудия их способность оказать экономическую помощь разоренным странам Европы.
Еще не сели за стол переговоров, а мышление Вильсона борется со всеми контраргументами. Скептики говорили, что на долю США пришлось лишь 2 процента военных усилий союзников, поэтому, мол, американцы не имеют ни морального, ни какого-либо иного права диктовать свою волю. Этот вопрос находился в центре внимания пересекающего океан президента. "Я не уверен,- утверждал Вильсон,- что наши солдаты склонны думать именно таким образом. Вопрос о том, кто выиграл войну, относителен, но если кто-либо желает уточнить ответ на него, то у нас претензии не менее обоснованные, чем у кого бы то ни было".
Еще не пришла пора выкладывать последние аргументы, но Вильсон спешит, он хочет меньше сантиментов и больше дел. Поэтому, с его точки зрения, невредно сразу дать понять союзникам, что относительно решимости американцев они могут не сомневаться. "Англия, согласившись с четырнадцатью принципами, вписанными в условия перемирия, находится в парадоксальной позиции, когда она, с одной стороны, согласилась с принципами разоружения и, с другой стороны, одновременно объявила, что намерена сохранить военно-морское превосходство. Я однажды сказал шутя, но имея в виду, что в каждой шутке есть доля правды, господину Тардье (представителю Франции в США. - А. У.), что, если Англия будет настаивать на сохранении военно-морского доминирования после войны, Соединенные Штаты смогут показать ей, как превзойти ее военно-морской флот. Если Англия будет придерживаться этого курса на конференции, то это будет означать, что она не желает постоянного мира, и я именно так и скажу Ллойд Джорджу. Я скажу это с улыбкой, но здесь не будет места двусмысленности". Сразу же отвергал Вильсон и возможное предложение англичан "совместно" осуществлять контроль над морями.
Он отметал и возможность согласия США на подачки, которые союзники могли бы кинуть американцам где-нибудь в Африке. Речь шла о мировой гегемонии, о "веке Америки", и разменивать эти глобальные надежды на сомнительные приобретения в виде нескольких миллионов бушменов Вильсон не желал, о чем и говорил демонстративно.
Размышления касались и главного проектируемого дипломатического механизма - Лиги наций. Соглашение о создании Лиги он считал неотъемлемой частью мирного договора, без этой организации игра не стоила свеч. По идее президента, Лига наций должна была "дисциплинировать" мир с учетом нового расклада сил. "Ядро Лиги составят Великобритания, Франция, Италия, Соединенные Штаты и Япония. Ради защиты своих интересов и другие нации вступят в Лигу. Нынешнее хаотическое состояние Германии несомненно делает необходимым дать ей некоторый испытательный срок, пока она не сможет положительно зарекомендовать себя и получить право на вступление. Подобной же политики нужно будет придерживаться в подходе к новым государствам, образованным из частей Австро-Венгерской империи".
Преследуя "вселенские" замыслы, президент Вильсон весьма ревниво относился к организациям глобального масштаба, таким как римско-католическая церковь. С его точки зрения, если позволить Австрии слиться с Германией, то возникнет