7. Военная дипломатия
Англия не сможет обойтись без нашей дружбы в будущем, а другие союзные державы не смогут без нашей помощи отстаивать свои права перед Англией.
В первой половине 1918 года Вильсон приложил исключительные усилия по наращиванию боевых мускулов Штатов. В ходе этого своеобразного апофеоза милитаризации монополистический капитализм в США вступил в новую фазу. Федеральная администрация совершила прежде невиданное: взяла в свои руки контроль над основными сферами деятельности в масштабах всей нации. В послании конгрессу президент Вильсон потребовал права устанавливать потолки на цены. Работа железных дорог подпала под полный контроль правительства, а затем этот контроль был распространен на угольную промышленность. Согласно подписанному 20 мая 1918 г. "закону Овермена", президент Вильсон получил невиданные прежде прерогативы. Он мог по своему усмотрению изменять функции федеральных министерств и учреждений, создавать новые учреждения, практически неограниченно использовать фонды и людей. Опираясь на этот закон, Вильсон придал самостоятельность Совету военной промышленности, и этот совет под председательством Б. Баруха резко форсировал развитие военной промышленности. От решений этого совета стала зависеть вся экономическая жизнь в США.
Время подгоняло Вильсона, ведь приближались решающие дни германского наступления во Франции: проиграв здесь, можно было потерять все виды на более выигрышные позиции в мировой дипломатии.
В это время он чувствовал, что буржуазия и в Западной Европе, и в Америке начинает понимать опасность усилившегося самосознания пролетариата. Из Парижа "организация Хауза" доносила, что "все вокруг ощущают под своими ногами вулкан рабочего класса". Вильсон говорил о необходимости создать новую политическую партию, которая могла бы частичным реформированием предотвратить социальный взрыв. "Но эта большая задача уже не для такого уставшего человека, как я",- сказал президент Хаузу, и тот согласился: здоровье Вильсона в результате непрерывной работы было подорвано.
Доктор Грейсон позволял Вильсону работать не более восьми часов в день. Уже впоследствии Вильсон говорил Хаузу, что в эти месяцы мечтал "следовать за летом" и обосноваться на Бермудах. Посещение театра, бейсбол оставались единственными увлечениями Вильсона, но они не давали необходимой релаксации. Несколько раз в эти и президент размышлял об отставке. И все же Вильсон, несмотря на стресс и усталость, стремился сконцентрировать американскую мощь к решающим дням установления нового порядка в мире. Его задачей было иметь в Европе в 1918 году 1 млн. вооруженных американцев и еще 1 млн. - в США, готовых к броску через океан. О значении американских войск в Европе красноречиво говорит английский премьер-министр: "Изучение германских отчетов о войне ясно показывает, что в конечном счете именно перспектива растущего притока американских войск заставила германское военное командование поставить все на карту и начать в марте 1918 года безрассудное наступление; надо было во что бы то ни стало добиться решения, прежде чем американские войска прибудут в Европу".
Вильсону приходилось отбиваться от требований французов и англичан инкорпорировать американские подразделения под союзным командованием, влить их во французскую армию, в английский экспедиционный корпус. Союзники-соперники хотели бы зачислить роты и батальоны американцев во французские или английские полки и дивизии, растворить их реальную политическую значимость под благовидным предлогом военной целесообразности и боевой эффективности.
Полковник Хауз, как обычно, был своего рода "высшим дипломатическим разведчиком" президента, когда в конце 1917 года выяснял возможность отбиться от требований союзников и сохранить в Европе самостоятельные американские военные силы. После бесед с ним президент приказал генералу Першингу сохранять суверенитет американских войск.
Если уж не удавалось влить американские войска в союзные, союзники искали иной путь подключения американцев к коллективным усилиям. У. Уайзмен писал Хаузу 26 сентября 1917 г.: "Я думаю, что Германия в настоящее время делает свою главную ставку на те 3 тыс. миль, которые отделяют Лондон от Вашингтона. Поэтому для нас самая срочная задача заключается в том, чтобы оба правительства, находясь на противоположных концах мира, сумели обеспечить тесное сотрудничество".
Но в европейских столицах недооценивали степень самоутверждения американцев. Между тем, когда на заседании кабинета министров обсуждались военные вопросы, президент Вильсон отказывался говорить об англичанах, французах и итальянцах как о союзниках. Только приближение реальной военной катастрофы заставило Вильсона несколько смягчить свою линию. 21 марта 1918 г. началось долго (и со страхом) ожидаемое германское наступление на Западном фронте. Успешный прорыв немцев и возникшая вероятность захвата Парижа поставили под вопрос одностороннюю дипломатическую стратегию Вильсона. Реальной стала угроза, что от Грузии на востоке до Бискайского залива на западе Европа станет германским владением. Европейский центр капитализма, объединенный кайзеровской Германией, бросил бы Америке вызов повсюду, включая Западное полушарие. Панически настроенные стратеги уже видели совместное германо-японское наступление на континентальные Соединенные Штаты. В свете таких перспектив операция Людендорфа, начатая 21 марта 1918 г., ставила на карту все.
Главным связующим звеном между американским и союзным военным командованием стал генерал Блисс, прикомандированный к объединенному штабу союзников (а впоследствии - к главнокомандующему генералиссимусу Фошу). В ответ на панические обращения Блисс сообщил союзникам, что произошло изменение американских планов. Первоначальная американская программа предполагала прибытие 12 американских дивизий во Францию к июлю 1918 года. После нажима союзников в ноябре 1917 года американцы модернизировали свою программу, и, согласно этой новой программе, планировалось перебросить через океан более 24 дивизий. Это была уже значительная величина. Нужно сказать, что союзники не очень представляли себе систему массового набора в Соединенных Штатах и систему формирования воинских частей. Именно поэтому, видимо, начальник генерального штаба Великобритании Робертсон предложил Першингу высадить во Франции 150 пехотных дивизий. Несомненно, это было преувеличенным представлением о наличии кадрового воинского состава и о возможностях мобилизации людских резервов США. Такое число дивизий американцы могли бы отправить в Европу только после нескольких лет интенсивных усилий. Тем не менее и готовящиеся контингенты были значительными. В результате в описываемое критическое время во Франции находилась уже значительная сепаратная американская армия. Она имела свой участок фронта и достигла численности 1 млн. человек осенью 1918 года. Но этот миллион оказался во Франции лишь тогда, когда германское командование потеряло всякую веру в возможность победоносного военного решения. К периоду же, когда немцы лихорадочно снимали дивизии с Восточного фронта и готовили массированное весеннее наступление (а именно к концу зимы - к концу февраля 1918 г.), американцы имели во Франции примерно треть того числа солдат, которые прибыли впоследствии. Наступление Людендорфа "застало нас в момент, когда мы имели около 320 тыс. офицеров и солдат во Франции; из этого числа 100 тыс. были заняты снабжением армии".
Последняя отчаянная попытка германского империализма выиграть войну на поле брани, начатая 21 марта 1918 г., дала первоначально значительные результаты. Немцы пробили линию фронта и сделали то, чего не могли, со своей стороны, сделать французы и англичане на протяжении четырех лет позиционной войны,- сумели продвинуться на десятки километров. Уже за первую неделю этого колоссального сражения на Западном фронте потери союзников составили 120 тыс. человек. Обе стороны понимали, что близится финал. В бой бросались резервы. Но если у немцев они были последними, то людской резерв союзников оказался больше. Правительство только одной Англии, как пишет в своих воспоминаниях Ллойд Джордж, наметило мероприятия, которые должны были дать в подкрепление армии 400-500 тыс. человек в течение ближайших месяцев. Это означало, что в мае - июле, когда соотношение сил стало решающим фактором, когда можно было ожидать нового большого неприятельского наступления, во Францию прибывали новые и новые дивизии.
Но даже во время наиболее опасного наступления Людендорфа, когда Западный фронт едва не рухнул, американцы не пошли на прямую координацию военных действий с союзниками. "Если говорить без прикрас,- пишет Д. Ллойд Джордж,- Першинг считал, что создание самостоятельной американской армии - более важное дело, чем отражение германского наступления". И хотя союзники не без основания утверждали, что американская армия, которая приобретет боевую готовность только в конце лета или осенью, может вступить в строй слишком поздно, что исход этой роковой борьбы может произойти раньше, американское руководство оставалось непреклонным. В рядах союзников возникла настоящая паника. Ллойд Джордж писал в эти дни: "От Америки зависит, победим ли мы или будем побеждены в этом сражении, решающем исход войны. Но если мы хотим победить, Америка должна действовать не так, как она действовала до сих пор, и президент должен преодолеть сопротивление тех, кто не дает нам возможности применить американскую пехоту единственно целесообразным в данных условиях способом".
Получив эти строки, лорд Рединг - представитель английского правительства в Вашингтоне - немедленно обратился к президенту Вильсону и военному министру Бейкеру. Но не внимание к союзникам, а успехи немецких колонн повлияли на Вильсона. Компромиссное соглашение было изложено в специальном меморандуме от 21 апреля. В нем есть такие строки: "На основе произведенных расчетов можно надеяться, что общее число перевозимых войск будет составлять 120 тыс. человек ежемесячно. Эти войска по прибытии в Европу будут направляться под руководством и по усмотрению генерала Першинга в английские, французские или американские дивизии для обучения и для использования их в зависимости от тех требований, которые выдвигает время от времени положение на фронте". Как видим, в Вашингтоне дрогнули и отошли от прежде священных принципов самостоятельности американских дивизий.
Маршал Фош, который стал главнокомандующим союзными войсками в условиях страшного напряжения массированных атак немцев, потребовал от американцев мобилизации не менее 100 дивизий. Он просил президента Вильсона предоставлять ему 300 тыс. человек в месяц с таким расчетом, чтобы возможно скорее сформировать указанные 100 дивизий. (А поскольку американская дивизия, насчитывающая 25 тыс. человек, почти в три раза превосходила тогдашний контингент германской дивизии, прибытие 100 американских дивизий дало бы союзникам превосходство над немцами на Западном фронте почти на 50 процентов.) Если бы США выполнили требование Фоша, то они должны были бы мобилизовать и содержать во Франции армию в 4 млн. человек.
В реальности случилось так, что в последних сражениях мировой войны (между сентябрем и 11 ноября 1918 г.) участвовали 22 американские дивизии. Если к ним добавить вспомогательные и обслуживающие подразделения, то во Франции насчитывалась в ноябре в общей сложности 41 американская дивизия. Важно отметить, однако, что фактическое число войск не исчерпывало значения американского вклада в союзнический арсенал. Присутствие свыше 20 американских дивизий давало союзникам численное превосходство над Германией (примерное соотношение 4 млн. против 3,5 млн.). Не менее важен был психологический фактор. По словам Ллойд Джорджа, "сознание, что за нашими линиями формируется и проходит обучение еще 21 американская дивизия и что миллионы человек будут переброшены из Америки, когда это станет необходимым, позволило французам и англичанам бросить в бой свои последние резервы без колебаний и нанести немцам тот удар топором, который заставил их рухнуть".
Ради исторической истины укажем, что союзники не только восхищались вкладом Соединенных Штатов (которые перевезли более 100 тыс. человек летом 1918 г.), но и высказывались многочисленные претензии к американской армии. Так, отмечалось, что артиллерия малых и средних калибров в американской армии была получена от французов. Тяжелую артиллерию дали англичане. Ни одно орудие американского образца или американского производства не сделало ни одного выстрела по немецким позициям. То же относится и к танкам: казалось бы, нация, которая располагала величайшей автомобильной промышленностью в мире, могла бы наладить без особых трудностей серийное производство танков. Но ни один танк американского производства ни разу не участвовал в военных действиях в первую мировую войну. И если учесть, что в английских вооруженных силах к концу войны (учитывая только лишь собственно Англию) служило более 4 млн. человек, то относительные усилия США выглядят не столь уж грандиозными. Из задействованных 4 млн. союзных войск во Франции англичан здесь было, согласно их данным, на 1 января 1918 г. 1970 тыс. человек.
Это предельное напряжение Англии широко обсуждали в Белом доме. Характеризуя напряжение всех сил Британской империи, Вильсон указывал, что при любом исходе войны дальнейшая судьба Британской империи предрешена. Вожди американского империализма думали о том, какими будут связи Англии с Индией, с основными доминионами. Нужно сказать, что при глобальном обзоре своих возможностей сами англичане пессимистически смотрели на свои позиции в мире, на соотношение сил с Германией и Соединенными Штатами. Начальник британского генерального штаба генерал Вильсон в специальном меморандуме правительству, давая прогноз положения Британской империи после войны, указывал, что необходимо всеми возможными силами сохранить в своих руках железнодорожные узлы в Палестине и Месопотамии и держать в своих руках линию от Багдада к Каспийскому морю. "После войны на наших дальних границах будет располагаться гораздо более грозный враг, чем тот, с которым мы имели дело раньше. Нам придется максимально напрячь силы, чтобы сохранить неприкосновенность наших границ". Речь шла и о США, и о Германии.
В английском перспективном планировании даже в тот период, когда США стали более энергичным союзником, сохранялась точка зрения, что Германия, возможно, не потерпит поражения, что данная война скорее всего закончится вничью и в дальнейшем предстоит новая схватка с Германией. Она произойдет прежде всего на подходах к Индии и другим основным колониям Британской империи. В обзоре имперского генерального штаба говорится: "Мы должны помнить, что в будущей войне мы должны будем бороться с Германией самостоятельно, без чьей-либо помощи, тогда как она будет иметь Турцию и, возможно, часть России если не на своей стороне, то по крайней мере в сфере своего влияния. При таких обстоятельствах Германия, не имея никаких особых забот в Европе, сможет сосредоточить большие армии против Египта и Индии на наших сухопутных путях, недоступных для наших военно-морских сил". Итак, из Лондона виделись вовсе не радужные исторические перспективы. Здесь допускали возможность ничейного результата в войне, предполагали напряжение в отношениях с Германией на Востоке и с Соединенными Штатами на Западе.
К последнему крупному наступлению немцев в конце лета - начале осени 1918 года союзники на Западном фронте были более подготовлены, чем весной. По французской оценке соотношения союзных и германских сил, союзная артиллерия насчитывала 21 843 орудия, германская - 17 тыс. У союзников было 5640 аэропланов, у немцев - 4000. Союзники имели 1572 танка, немцы - фактически ни одного. Решающее превосходство союзников по живой силе возрастало с каждой неделей, поскольку американское подкрепление вливалось в ряды союзной армии по 50-60 тыс. человек в неделю.
Соотношение сил изменялось в пользу антигерманской коалиции. И через несколько недель этот факт уже невозможно было отрицать даже в германском генштабе.
Это был тот момент в битве империалистических гигантов, когда самоуспокоенность, как и самомнение, была смертельно опасной. Решалось слишком многое. Назад дороги не было, следовало вводить в действие все ресурсы. Наступила пора безудержно обличать германский империализм, с которым предшествующие годы Вильсон обращался так осторожно. Среди американских доблестей в его речах на первое место вышли энергия и сила.
Теперь Вильсон воспевал "силу, силу до крайних проявлений, силу без ограничений и предела, праведную и победоносную силу, которая сделает Право законом мира и обратит каждое самоуправное посягательство в прах". Шовинизм получил благословение, патриотические гимны и развешанные всюду флаги стали атрибутами каждого дня, со стен домов на американцев смотрели плакаты с дядей Сэмом, перстом указующим в каждого: "Ты записался в армию?" Накал темных страстей вскоре покоробил даже самого Вильсона, и когда в одном из нью-йоркских театров патриотическая публика устроила ему бешеную овацию, он, встав, постарался охладить неумеренных: "Леди и джентльмены, ваш порыв порожден иллюзией. Вы во власти ошибочного представления. Вы думаете, что видите президента Соединенных Штатов. На самом же деле перед вами усталый человек, желающий развлечься". Вильсона самого удивила заразительность военной патетики. С немалым изумлением смотрел он на реакцию американцев в нью-йоркской "Метрополитен-опера", когда он заявил о своем намерении "стоять на Востоке с Россией и на Западе с Францией". Эти слова породили настоящий психоз ура-патриотов.
Американские джингоисты видели, что в глазах вчера еще высокомерной Европы Америка становится крупнейшей мировой величиной. Мимолетным, но таким значительным эпизодом была беседа Вильсона с Уайзменом, во время которой англичанин с горечью говорил об имперских потерях Лондона и о том, что после окончания войны США будут безусловно доминировать в Латинской Америке и Китае.
Росту джингоизма в США содействовала обстановка военного времени. Внутри страны законы о шпионаже дали правительству абсолютное право преследования инакомыслящих. Еще совсем недавно президент Вильсон с пафосом говорил о правах нейтралов, сейчас он попирал эти права без снисхождения. Вашингтон обретал инструменты международного воздействия. Американская армия по своей величине и мощи становилась в один ряд с наиболее крупными армиями мира. Теперь нужно было верно направить эту силу, дать возможность американским интересам опереться на американские мускулы. Президент Вильсон чувствовал себя входящим в новый мир неограниченных американских возможностей.
К национальному празднику - 4 июля - он пригласил на борт президентской яхты "Мэйфлауэр" иностранных гостей столицы и отправился по Потомаку в Mayнт-Вернон - имение Дж. Вашингтона. Жаркий день довел приверженцев этикета - обладателей фраков до изнеможения, и президент предложил сбросить "похоронные принадлежности". Он чувствовал себя на высоте, стоя в рубашке на капитанском мостике яхты и позже - на трибуне, вокруг которой пестрая космополитическая толпа - как будто весь свет прибыл послушать американского пророка - в благоговейной тишине внимала вождю новой мировой державы. Написанная в итоге недельной подготовки речь соответствовала моменту.
Обратившись к истории, Вильсон заверил слушателей, что создатели американского государства - Дж. Вашингтон и его соратники - "говорили и действовали не от лица своего класса, а от лица народа". И не только от лица народа, но и от "лица всего человечества". Далее президент преподнес новый урок человечеству. Целью ведения войны он назвал "создание мировой организации, которая обеспечит контроль объединенных сил свободных наций с целью пресечь посягательства на международные права". Это было предложение создать международную организацию, позже получившую название Лиги наций. И поскольку США становились главной опорой своей коалиции, предложение создать международную организацию было воспринято со всеобщим вниманием. Это было новаторство. И по существу - особым путем США перевести свое экономическое могущество в политический престиж и влияние в мире.
Оставалось ждать реакции внешнего мира. И она последовала незамедлительно. Английский премьер-министр Ллойд Джордж скептически прокомментировал высокопарные предложения президента, французский премьер Клемансо также язвительно высказался по их поводу. Ответная реакция Вильсона показала его бойцовский темперамент: "Да, я знаю, что Европой управляют те самые реакционные силы, которые контролировали нашу страну всего лишь несколько лет назад. Но мне приносит удовлетворение то обстоятельство, что, если нужно, я смогу обратиться к народам Европы через головы их правительств". Вопрос о международной организации пока принадлежал будущему.
Между тем военная фортуна летом 1918 года стала окончательно поворачиваться лицом к союзникам. После нескольких месяцев напряжения, когда германская артиллерия в результате "прорыва Людендорфа" нацеливала жерла своих пушек на Париж, ощутимым стал предел военной эффективности кайзеровской армии. В июле президент Вильсон начинает думать о более конструктивных идеях - о грядущем мировом перераспределении сил. По его приказанию полковник Хауз при помощи своей исследовательской группы создает первый вариант проекта правил Лиги наций. Сам президент обращается ко многим известным американцам за помощью в разработке оптимального варианта. В Белом доме знали о работе в союзных странах параллельно с американскими других исследовательских групп. В Англии такую группу возглавлял лорд Филмор, во Франции - Л. Буржуа. Президента очень обеспокоило известие о намерении англичан и французов опубликовать результаты своего анализа международной обстановки. Возникало опасение, что союзники захватят инициативу, привлекут всеобщее внимание и сделают первыми шаг к тому лидерству, которое Вильсон резервировал за Америкой.
14 августа 1918 г. чета Вильсонов поездом прибыла на побережье Атлантического океана, где на вилле "Магнолия" ее ожидал полковник Хауз. В своих беседах они обсуждали контуры международной организации, желательные для США. Вильсон критически подошел к представленным ему проектам. Он убрал предложения о Мировом суде и ряд других идей. Вильсон энергично выступил за такую международную организацию, в которой сильнейшие ее члены могли бы более энергично (чем безобидный Мировой суд) воздействовать на международное сообщество. Так, если Хауз выступал за использование экономических санкций, то президент энергично отстаивал идеи использования вооруженных сил против держав, покушающихся на статус-кво. Вильсон указывал, что крупные державы должны иметь больше прав в этой международной организации, причем настолько, чтобы малые страны не могли навязать великим державам своего мнения, опираясь на численный перевес.
Президент соблюдал величайшую осторожность. Чтобы избежать утечки информации, он тщательно скрывал предмет этих обсуждений с Хаузом. Итоговый документ стал в последующем основой американского проекта статуса Лиги наций.
В своем упоении мощью Америки Вильсон не недооценивал потенциала Британской империи.
Именно в эти дни Хауз записывает в дневнике: "Я думаю, что основных неприятностей следует ожидать от Ллойд Джорджа. Он, как и Клемансо, не любит президента, а президент не любит их обоих". Из Англии президенту писали, что против его идеи создания Лиги наций лидерами Антанты будут использованы общий страх перед немцами, опасение, что немцы постараются вступить в новую мировую организацию ради усыпления бдительности. Восстановив таким образом силы, Германия обрушится на своих разоружившихся европейских соседей. Противники американской инициативы уже тогда указывали, что не международная организация, а устойчивый баланс сил дал Европе ту стабильность, в условиях которой она мирно развивалась столетие между Ватерлоо и Сараевом. По реакции Парижа и Лондона становилось ясно, что с растущим ощущением близости победы политические вожди в этих столицах начали задумываться о более отдаленной перспективе. Там увидели свет в конце тоннеля, увидели приближение победы и не хотели отдавать плоды этой победы в чужие руки.
Руководители германского генерального штаба 14 августа 1918 г. оповестили кайзера Вильгельма II, что надежды на победу в вооруженном конфликте со всем миром нет. От признания невозможности одержать победу до признания неминуемости поражения прошел почти месяц. Лишь 10 сентября фельдмаршал Гинденбург "позволил себе мысль" о необходимости переговоров. США переживали дни радужных надежд. Во Франции значительный контингент американской армии втянулся в бой, и роль этих свежих войск на фоне утомленной массы франко-английских ветеранов возрастала. Ежедневные донесения свидетельствовали, что фронт Центральных держав наконец-то начал поддаваться. Вести о начале конца пришли с Юга. В Греции германски