6. Революция в России
Вопрос о том, что нужно и возможно делать в России, доводил меня до изнеможения. Эта проблема как ртуть ускользала при прикосновении к ней.
15 марта пришло потрясающее известие об отречении Николая II. Президент был смущен наивностью посла США в России Д. Френсиса, который писал, что мартовская революция является "практической реализацией" американского принципа создания правительства, основанного на добровольном согласии управляемых. Президент Вильсон указал, что со всех точек зрения желательно, чтобы США первыми признали Временное правительство.
Сложность происходящих в России процессов ускользнула от внимания президента-историка. Он полагал, что республиканская Россия станет более мощным военным противником Германии, но не видел, что чуждая России жестокая война потеряла массовую поддержку, что Россия едва удерживает свой фронт, что всеобщий клич (политически поддерживаемый тогда лишь большевиками) - мир на русско-германском фронте. В этом смысле дипломатия Вильсона допустила серьезный просчет.
Видя опасность выхода России из войны, полковник Хауз и посол Временного правительства Б. Бахметьев с одинаковым жаром выступали в защиту якобы антиимпериалистических целей союзников. Американский посол докладывал в Вашингтон, что Временное правительство имеет родственную с американским правительством социальную основу и что именно это правительство достигнет того, чего царизм не мог сделать за два с половиной года,- мобилизует все ресурсы России против Германии и добьется поворота на Восточном фронте. Вильсон не был столь слеп в отношении дружественности пришедших к власти сил в Петрограде. Он видел широту спектра представленных в Государственной думе партий и полагал, что не общее благоволение, а селекция, выбор наиболее надежных политических партнеров на русской сцене - вот что требуется американской дипломатии.
Вильсон не был, подобно Френсису, обезоружен риторикой Временного правительства, обещавшего добиться перелома на Восточном фронте. Лишь в мае 1917 года он вздохнул с облегчением, когда после очередной реорганизации Временного правительства его новые лидеры во главе с кадетами категорически отвергли идею сепаратного мира с Германией. Только тогда Вильсон выразил "величайшую симпатию" к русской буржуазной революции. Обнадеживающим для него знаком было и то, что Временное правительство выдвинуло идею восстановления Польши. Во время встречи с послом Б. Бахметьевым президент заметил, что теперь США и Россия - партнеры в борьбе за демократию.
Вся дипломатическая игра Вильсона прежде строилась на уверенности во враждебности России (не принадлежащей, по его определению, к первому эшелону белой расы - США, Англии, Германии). Выдвигались геополитические соображения: выступая за сближение Англии и Германии, Вильсон обосновывал необходимость такого союза опасностью возвышения России для Евразийского континента в целом. Ослабление Германии вызывало у него почти параноидальное отношение к возможности возвышения России до уровня "сверхвеликих" держав.
И лишь ощутив перспективу ослабления Германии, столкнувшись с прочным союзом Англии и Франции и тяготением малых стран к англо-французскому блоку, президент Вильсон начал задумываться о необходимости иметь на Востоке противовес и англичанам, и французам, и японцам. Таковым могла быть лишь Россия. Именно поэтому между мартом и ноябрем 1917 года он довольно решительно меняет курс, переходя от прежней враждебности к поддержке России. Президент довольно неожиданно пишет послание о чувстве дружбы, испытываемом американским народом к русскому народу. Он предостерегает русских от веры в способность германцев трансформировать свой автократический строй в либеральный, изменить враждебное отношение к России на дружественное.
Одним из важных элементов новой русской дипломатии Вильсона стала посылка в Россию специальной американской миссии. Об иллюзиях Вильсона, о его слабом понимании происходящих в России процессов говорит выбор главы этой миссии. К Временному правительству, возглавляемому представителем мелкобуржуазной партии эсеров, была послана миссия во главе с крайне консервативным политиком, "любимцем" Уолл-стрита, адвокатом крупнейших американских компаний- прежним государственным секретарем Э. Рутом. Даже в Вашингтоне поднялся ропот, и президент в последний момент постарался "уравновесить" архиреакционного Рута включением в миссию умеренного социалиста и представителя профсоюзов. Официальной задачей миссии было "найти наилучшие способы и средства осуществления эффективного сотрудничества между двумя правительствами в ведении войны".
В новой геополитической обстановке, с настороженными англичанами и французами под боком Вильсон в своем повороте к России зашел так далеко, что признал ее военные цели. Первым шагом на пути этого признания был демонстративный отказ от критики "преждевременных" соглашений. А с прибытием в Петроград миссии Рута молчание американской стороны стало, по существу, знаком согласия на послевоенное приобретение Босфора. Рут сигнализировал о готовности Вашингтона вести и расширять дела с Петроградом при условии форсирования военных усилий русскими. Это была довольно циничная позиция. Объем кредитов, объявил Рут, будет зависеть от масштаба наступательных военных операций. Эта плата за военно-политическое сотрудничество была определена в 325 млн. долл. под низкие проценты. Крупная сумма, если посмотреть, с чего начинали западные союзники Америки, и, разумеется, малая жертва на фоне массовых потерь русской армии во время каникул американских войск.
Американцы постарались закрепиться в России. Создавались комиссии американских железнодорожных инженеров для оказания помощи в эксплуатации русских железных дорог. Американский Красный Крест создавал новые филиалы в России. На идейном фронте американцы занялись нейтрализацией германской пропаганды на Россию. Свидетельством большого внимания Вильсона к русскому фронту служит то, что президент лично напутствовал американцев, отправляющихся к крупнейшему союзнику Америки. Госсекретарь Лансинг и полковник Хауз делились с отъезжающими своими соображениями о сути американского подхода к России. Не зная языка, не будучи знакомыми с проблемами обескровленной России, эти люди твердо усвоили главную задачу - укрепление русского фронта. Альтернативы для них не существовало. Горы документов, порожденных американским посольством в России и наводнившими ее эмиссарами Вильсона, говорят преимущественно об одном: энергичные проводники империалистической политики США не понимали сути захвативших Россию процессов. И их президент был не более осведомлен о надвигающейся в России политической и социальной грозе, чем другие лидеры Запада. Пожалуй, лишь полковник Хауз, связанный с английской разведкой в Петрограде, ощущал дуновение новых ветров истории. Ближе к осени он стал просвещать президента, говоря о возможном политическом катаклизме на Востоке. Хауз отмечал притягательность мирной и пацифистской агитации, он указывал на то, что, если не перехватить идеологическую инициативу, ненависть к войне приобретет организованные формы.
Идеологический вызов всегда был по сердцу президенту Вильсону, искусному в мире слов и идей. Хауз настаивал на выдвижении американским "апостолом свободы" привлекательной идейной доктрины, которая консолидировала бы разнородные силы в России, укрепила бы престиж Америки, а главное - отвела бы мину, подложенную под Восточный фронт.
14 июня 1917 г. президент Вильсон произнес речь, важную в плане идейной борьбы, разворачивающейся в континентальной Европе. Он впервые дал свое полное трактование мирового конфликта. В этой речи президент Вильсон прямо и без экивоков обвинил Германию в развязывании мировой бойни: "Войну развязали военные властители Германии, которые доминировали и над Австро-Венгрией". Он обвинил военную клику Германии в продолжении войны: "Военные властители, под игом которых Германия истекает кровью, ясно видят тот рубеж, который судьба начертала им. Если они отступят хотя бы на дюйм, их влияние как за границей, так и внутри страны рассыплется на части, словно карточный домик". Главная надежда немцев - заключить мир немедленно, пока их армии попирают страны Европы. И в этом плане они используют пацифистские и либеральные силы в европейских странах. Но горе легковерным! "Стоит немцам добиться своего, и эти люди (сторонники мира. - А. У.), ныне выступающие их сторонниками, будут раздавлены создаваемой великой военной империей; революционеры России будут отрезаны от любой помощи или сотрудничества с Западной Европой, контрреволюция будет ускорена и поддержана, Германия потеряет собственный шанс на освобождение, и вся остальная Европа будет вооружаться для следующей, окончательной схватки".
В то самое время, когда Вильсон обличал германский империализм, Германия старалась не упустить возможности воспользоваться мирными переговорами и закрепить удовлетворяющий ее статус-кво (оккупация германскими войсками обширных территорий на востоке и западе Европы). Для верности нужно было дискредитировать англичан и французов. 29 июля 1917 г. канцлер Бетман-Гольвег объявил представителям прессы, что делу заключения мирного договора препятствуют хищные и жадные западные державы, которые не могут отказаться от политики завоеваний и заключили между собой империалистические секретные договоры.
Германское пропагандистское наступление подстегнуло поиски Вильсоном оптимального дипломатического курса в своей коалиции. Он желал занимать в антигерманской коалиции особую позицию. И, пожалуй, на данном этапе главное: Вильсон боялся упустить Россию как союзника. Помимо стремления сохранить Восточный фронт ему представлялось важным найти в России определенный противовес солидарным между собой англо-франко-итальянским союзникам.
Между тем июльское поражение русских войск привело к падению лидерства кадетов и образованию 20 июля 1917 г. первого правительства Керенского. Керенский, стараясь заручиться поддержкой уставшего от войны населения, предложил созвать международную конференцию. Французский министр иностранных дел Камбон передал это предложение президенту Вильсону. Ответа не последовало, но мы имеем черновик Вильсона, отпечатанный им самим на портативной машинке: "Надо бы найти способ это предложение отвергнуть". Президент хотел укрепить Восточный фронт, он не хотел даже косвенно ослаблять курс "войны до победы" принятием инициатив, имеющих вид поисков компромисса. Он запретил посылать американских представителей на союзную военную конференцию и строго предупредил генерала Першинга и адмирала Симса не принимать, даже частным образом, участников этой конференции.
Задача реализации сложного курса - нахождения сил, способных в будущем уравновесить в Европе Лондон и Париж,- требовала постоянного слежения за пестрой международной ареной. Прежние механизмы, такие как госдепартамент, не могли "уследить" за перманентной эволюцией соотношения сил и показали свою архаичность. Нужно было организовать исследовательский центр нового типа, быстро откликающийся на мировые перемены. Вильсон с Лансингом обсуждали возможности создания специальной исследовательской организации под руководством Хауза. Получив задание сформировать персональный "мозговой трест" президента, Хауз собрал впечатляющую группу экспертов. Новая организация получила название "Исследование". Директором ее был назначен сводный брат Хауза доктор С. Мезес. Секретарем стал редактор "Нью рипаблик" У. Липпман, исполнительным директором - глава Американского географического общества доктор И. Боумен.
Определяя исследовательскую программу этого центра, Вильсон писал 2 сентября: "Мы должны систематически работать, чтобы возможно полнее и точнее выяснить, чего наши партнеры в войне будут добиваться при окончательном мирном урегулировании, как мы можем сформулировать нашу собственную позицию для защиты или опровержения отдельных их предложений... Короче говоря, мы должны подготовить наши предложения с полным знанием позиций всех воюющих сторон". С самого начала превалирующей в работе этой группы стала идея необходимости созыва мирной конференции, на которой президент Вильсон представлял бы США. Патрон группы полковник Хауз настроен был чрезвычайно оптимистически, он считал созыв такой конференции уникальной исторической возможностью для Америки. В своем дневнике Хауз записал 4 сентября: "Если судьба нам будет благоприятствовать, президент получит такой шанс оставить след в истории, которого не имел еще ни один человек".
Но, чтобы занять это место, следовало реализовать свою схему мирной расстановки сил. А в ее определении принимали теперь участие активные революционные массы. Вильсон уже тогда ощущал угрозу социального взрыва у народов, принесенных в жертву империализму. Выступая как один из крупнейших идейных вождей своего класса, Вильсон пытался доказать, что возможна либеральная эволюция капиталистической системы. Он утверждал, что собственно империализм - это политический анахронизм, господствующий, мол, лишь в кайзеровской Германии. Империалистический характер политики союзников он отрицал. Опасаясь массовых народных выступлений, Вильсон стремился овладеть контролем над европейским социальным движением еще до победы над Германией. Ставилась задача "совместить участие в мировой борьбе за могущество с руководством мировым либеральным движением". В Вашингтоне стали активно генерировать идеи, которые должны были обнаружить свою притягательность в случае критического поворота европейской истории. На этот счет у Вильсона главенствовала концепция противопоставления "правителей и управляемых". Именно в этом духе президент Вильсон писал в ответе на миротворческое обращение римского папы в августе 1917 года: "Мир должен быть правом народов, а не правительств - правом народов, великих и малых, слабых или могущественных,- их равным правом на свободу, безопасность и самоуправление".
Внимание президента в эти месяцы смещается на восток Европы. В августе 1917 года полковник Хауз, основываясь на выводах своей исследовательской группы и на информации из Европы, стал советовать президенту внимательно следить за событиями в России. Эта проблема становится предметом детального обсуждения. Вильсон согласился с тем, что ситуация в России требует помощи тем силам, которые выступают за продолжение войны. Хауз твердо рекомендовал президенту "не играть" с идеями расчленения Германии, даже не браться за рассмотрение подобных идей, не грозить Германии тяжелыми экономическими репрессиями. Американская дипломатия должна была двигаться к достижению собственных целей в Европе, а не в русле антантовской ненависти к Германии, она должна была думать о своем месте в послевоенной Европе, а не увлекаться наказанием врага. Именно в русле этих идей Вильсоном была написана дипломатическая нота 27 августа 1917 г., в которой отчетливо просматривается стремление пошатнуть единство немцев - он применил свой испытанный прием "отделения" правящих классов Германии, виновных в войне, от населения страны, ставшего ее жертвой. Это был еще один шаг в создании у многих немцев представления, что Вашингтон смотрит на них милостивее, чем столицы Антанты.
Однако Антанта тоже видела критическую значимость момента и губительность пассивности. Отдать инициативу в руки Вильсона значило молчаливо согласиться с его лидерством. В октябре 1917 года в антантовских кругах вызрела идея созыва союзной конференции в Париже. Главной целью конференции должно было стать "рассмотрение мер, которые могли бы быть приняты с целью помощи России и предотвращения ее дезинтеграции". Желая заручиться американской помощью во внутренней борьбе, министр иностранных дел Временного правительства настоятельно просил американского посла Френсиса, чтобы Соединенные Штаты были представлены на этой конференции на максимально высоком уровне, предпочтительно государственным секретарем. В эти дни в переписке посла с Вашингтоном наблюдается многозначительный штрих: впервые Френсис докладывает в Вашингтон, что большевистские взгляды получают в России широкое распространение и что, если большевики овладеют доминирующими позициями, их лозунгом будет мир. В отличие от вождей Временного правительства, посол не поддерживал идею участия США в предполагавшейся конференции: новое определение захватнических целей Антанты дискредитирует ее, и конференция "может увеличить силы движения за мир в России". Вильсон полагал, что Френсис неверно определяет ход событий в России. Поэтому он решил послать Хауза на эту конференцию, дав ясно понять, что на ней речь пойдет не о попытках нахождения мира, а об интенсификации союзнических военных усилий.
Американское правительство не видело альтернативы силам, получившим власть в Петрограде. Оно всячески помогало Временному правительству в любых его составах вести "войну до победного конца". Понимание того, что время "борьбы до победного конца" в России иссякает, в Вашингтон не проникло. Еще меньшим оказался прогностический дар президента. Ни он, ни его окружение не увидели, что в стране зрела новая социальная революция. Как оказалось, далеко не все европейское развитие было подвластно Вильсону. Более того, главный на данном этапе процесс - эволюция России - пошел кардинально против президентских устремлений. Как ни стремились американцы укрепить "военную партию" в России, она оказалась обреченной историей. Думал ли Вильсон о цене, которую заплатил русский народ за военную авантюру царя? К моменту подписания Брестского мира на Восточном фронте уже погибли миллионы русских солдат. Это была национальная катастрофа, смягчить которую не могло президентское красноречие. В октябре 1917 года блок буржуазных партий России, своими действиями объективно углублявших невиданную катастрофу, вошел в состояние глубокого кризиса. Выходом из него оказалось крупнейшее событие XX века - Великая Октябрьская социалистическая революция, радикально изменившая всю европейскую и мировую ситуацию. С приходом к власти партии В. И. Ленина стало ясно, что жалкие попытки правительства США с помощью займов и комплиментов продолжить трагедию русской армии и народа тщетны.
Ставка на буржуазное правительство в России стала одним из крупнейших просчетов дипломатии Вильсона. В дипломатическое планирование Вильсона с сообщениями из Петрограда вторгся новый, непредвиденный и исключительно важный фактор. Новое правительство неведомой для Вильсона политической окраски взяло власть в свои руки и вышибло все карты из рук империалистических заправил Антанты и их заокеанского союзника.
Когда Керенский покидал Петроград, он высказал американскому послу Френсису свое мнение, что "вся эта афера (так он определил Октябрьскую революцию. - А. У.) будет ликвидирована в течение пяти дней".
Пожалуй, быстрее других оценили значимость событий в Петрограде американские военные. Генерал Першинг понял необратимость случившегося и не исключал расширения революционной волны. Он информировал военного министра Бейкера, что "возникает вероятие того, что лишь Великобритания и мы будем продолжать войну, не получая материальной помощи от других стран". Такие суждения обрушивались на Вильсона, как холодный душ.
Между тем 8 ноября 1917 г. телеграф донес до Вашингтона весть о том, что II Всероссийский съезд Советов предложил "всем воюющим народам и их правительствам" начать переговоры о немедленном и всеобщем мире. Большевистское правительство предложило воюющим сторонам объявить трехмесячное перемирие, в течение которого провести необходимые переговоры. Если союзники не примкнут к России, она заключит мир в одностороннем порядке. Одновременно Советское правительство официально и публично отказалось от всех секретно оговоренных предшествующими правительствами претензий России на чужие территории. Большевики дали урок открытой дипломатии - они пообещали опубликовать все тайные договоры, к которым прежде была причастна Россия.
Правительство Ленина обратилось к социалистическому движению, к рабочему классу Англии, Франции и Германии с призывом помочь заключить мир без аннексий, без насильственных завоеваний, без контрибуций и с соблюдением принципа самоопределения. 21 ноября было сделано конкретное предложение германской стороне, и неделей позже - в те самые дни, когда Ллойд Джордж и Клемансо советовались в Версале с Хаузом,- представители рабоче-крестьянского правительства новой России встретились в Брест-Литовске с представителями Центральных держав и подписали перемирие.
Как откликнулись западные союзники на призыв к миру обескровленной России? Д. Ллойд Джордж сообщил Хаузу, что рассматривает возможность добиться сотрудничества румынского правительства и атамана Каледина в борьбе против большевиков. Посол Франции в Лондоне Ж. Камбон обрисовал Хаузу столь же антисоветски направленные планы. Но сам Хауз опасался пока занимать жесткую позицию. С его точки зрения, Париж и Лондон своим однозначным неприятием нового правительства в Петрограде роют себе могилу, не оставляя новой власти иного выбора, кроме как компромисс с немцами. Под впечатлением первой реакции союзников он послал Вильсону каблограмму, обрисовывавшую опасность "бросить Россию в лапы Германии". Колебания советника президента отражает тот факт, что через несколько дней, 18 ноября, он телеграфировал президенту о мнении Керенского, согласно которому Германия не примет предложения Советского правительства, поскольку Берлину выгоднее просто распространить свой контроль над западной частью России посредством военного наступления, а не в результате некоего мирного договора.
Пока в США не верили в долгосрочность "большевистского эксперимента" и враги большевиков помогали укрепить такое впечатление, в Вашингтоне прежний русский посол Б. Бахметьев дал свою оценку ситуации чиновнику госдепартамента Л. Колкорду: "Большевики не смогут выстоять, они не смогут выполнить свою собственную программу... Америка должна взять инициативу в свои руки, именно от нее зависит судьба войны". Уповая на временность большевистской власти, Бахметьев послал в Париж союзникам телеграмму, настаивая на том, чтобы союзные правительства ответили на инициативу Петрограда. "Главное,- писал он,- чтобы союзники лишили своим ответом большевиков возможности возлагать именно на союзников ответственность за незаключение в текущий момент демократического мира". Он рекомендовал в качестве основы для такого хода взять ответ президента Вильсона на мирное предложение римского папы.
Вильсон до конца своих дней третировал большевистскую власть как непредвиденную нелепость истории, непонятную его профессорскому уму. Поразительный факт: даже ожидая полномасштабного германского поворота на Запад, президент Вильсон (как и другие лидеры западных буржуазных демократий) ни при каких обстоятельствах не рассматривал возможность контакта с новым правительством России. Факт выхода России из общей империалистической игры подавался как проявление неслыханного политического коварства, и гнев Антанты и Америки заглушил требования здравого смысла, который при более реалистическом подходе требовал бы сохранения каналов связи с великой страной.
Как говорилось выше, уже в первые дни существования Советской власти наше правительство сделало шаги, вызвавшие шок у западных союзников. Советская Россия во всеуслышание отказалась от выдвигавшихся царизмом и Временным правительством претензий на Босфор. Тайные договоры стали достоянием общественности. Мир узнал, какие корыстные мотивы лежали в основе действий тех, кто посылал миллионы людей на бойню. Порожденное Октябрьской революцией правительство предложило странам Антанты и Соединенным Штатам выдвинуть предложение о перемирии на всех фронтах и начать мирные переговоры. Показателем политической слепоты и классовой ненависти служит тот факт, что президент Вильсон не ответил на призыв из Петрограда под публично выдвинутым предлогом, что это может показаться косвенным признанием Советского правительства. До сведения посла Френсиса было доведено, что ответа не будет. В реакционных кругах США уже крепло требование обращаться с Советской Россией как с врагом.
Между тем именно ленинский Декрет о мире стал самым влиятельным документом своего времени, и Вильсон вынужден был признать это. Беседуя с английским послом, он говорил 3 января 1918 г., что Декрет о мире "в Италии - несомненно, а в Англии и во Франции - вероятно оказывает воздействие. В Соединенных Штатах ведется активная агитация. Пока еще рано делать окончательные выводы об эффективности этой агитации. Но очевидным является то, что, если ничего не будет сделано для нейтрализации ее воздействия, влияние агитации увеличится и будет постоянно возрастать".
В верхнем политическом эшелоне Америки началось смятение. Часть ответственных лиц принимала желаемое за действительное, другие отдались во власть эмоций. И те и другие стали жертвами социальной ненависти к победоносной борьбе русского пролетариата. Что следовало делать дальше? Оптимисты из министерства финансов советовали продолжать военные поставки как ни в чем н