3. Скользящий нейтралитет
Я считаю, что мы постепенно окажемся втянутыми в войну с Германией... Война будет быстрее закончена, и усилятся наши позиции для оказания помощи другим демократиям в том, чтобы повернуть мир на правильный путь.
С начала войны США могли воображать себя нейтральным членом в мировом уравнении, но обе воюющие группировки проводили политику, прямо касающуюся Америки. В таких условиях нейтралитет превращался в абстракцию, и слишком многие материальные процессы "работали" против схоластического начала. Германия хотела получать от США продовольствие, медь и хлопок, а страны Антанты видели в США свой дополнительный - и огромный! - арсенал. Положение сторон было неравнозначно. Английский флот "мешал" этому равенству, он блокировал Атлантический океан, и США, желай они защитить свою торговлю с Центральными державами, должны были объявить войну Англии и уничтожить ее флот. Вильсон желал сделать Америку первостепенной мировой величиной на основе постоянного расширения ее индустриальной базы, а это значило, хотел того президент или нет, стать поставщиком и кредитором Англии, Франции и России.
Нью-йоркские кредиторы, убедившись в более твердой приверженности нейтралитету государственного секретаря, чем президента, старались выбрать момент, когда прежний лидер популистов покинет столицу. Попытки найти канал выхода на президента были предприняты через его нью-йоркского адвоката, пользовавшегося безусловным Доверием Вильсона,- советника государственного департамента Р.Лансинга.
Лансинг формально стоял на позициях абстрактной незаинтересованности, он был против "вползания" США в конфликт, но у него наготове были веские аргументы: для того чтобы экономические заказы содействовали процветанию Америки, не нужно отходить от базовых принципов, нужно только признать, что воюющие стороны все равно сумеют найти страны, готовые торговать стратегическими товарами. Так пусть таким производителем будут США. Более того, если у западноевропейских заказчиков иссякнет валюта, то не будет большим грехом сделать следующий логический шаг - предоставить им необходимые кредиты, за которые они расплатятся после войны.
Лансинг излагал аргументы, которым Вильсон противился все меньше. Соглашения с европейцами были экономической манной небесной. Они означали прилив золота в США. Расширялась индустриальная база Америки. С помощью кредитов увеличивались возможности американской торговли. Все это прибавляло оборотов маховику американской военной промышленности. Внешняя торговля Америки стала подниматься на невообразимые высоты. США занимали место главного кредитора. Мировое урегулирование уже было невозможно без участия мирового банкира. США будут иметь такое же право определять будущее мироустройство, как и те нации, чья кровь проливается сейчас на полях Европы. Эти аргументы соответствовали внутреннему пониманию президентом Вильсоном пути американского развития. В результате произошло многозначительное изменение "нейтральной" позиции федерального правительства. 30 октября 1914 г. Нэшнл сити бэнк объявил о завершении выработки соглашения по поводу специального кредита французскому правительству. Это был прецедент, повлекший за собой превращение Соединенных Штатов в главного кредитора стран Антанты. Последовавшая серия соглашений с этими странами довела объем кредитов примерно до 2 млрд. долл. - невиданной, фантастической по тем временам суммы.
Кредиты воюющим странам были нужны для закупки в США оружия и стратегических материалов. Еще недавно "нейтральный не только в делах, но и в мыслях" Вильсон категорически отрицал правомочность трансакций со вступившими в войну странами, а государственный секретарь Брайан публично говорил, что деньги - это "худший сорт контрабанды". Нескольких месяцев войны оказалось достаточно, чтобы президент Вильсон "слегка изменил" свою позицию. Он стал убеждать ближайшее окружение, что было бы "глупо" сдерживать торговлю вооружениями. Такое сдерживание бьет по стратегическим нуждам Америки, оно ослабляет военный потенциал США.
Немцы некоторое время сами не знали об имеющемся в их руках потенциале. В августе 1914 года у них было 28 подводных лодок, и им придавалось значение побочной силы. Но 5 сентября подводная лодка торпедировала английский крейсер, а 22 сентября пришло потрясающее известие: немецкая подводная лодка потопила три крейсера. В Берлине застыли в немом прозрении: огромную торговлю Британии с внешним миром можно поставить под удар. И уже 21 ноября 1914 г. создатель германского флота адмирал фон Тирпиц размышлял: "Что скажет Америка, если Германия объявит подводную войну всем торговым кораблям противника? А почему бы и нет? Англия желает задушить нас блокадой. Мы будем играть в ту же игру".
Отметим при этом, что американская торговля со странами Антанты была перед началом войны в десять раз больше, чем с Центральными державами.
Затормозившиеся посреднические усилия правительства Вильсона зашли в тупик, когда Берлин и Лондон ужесточили свой спор на морях. 4 февраля 1915 г. германское адмиралтейство объявило о введении через две недели морской блокады Британских островов: все английские суда в окружающей Британию специально обозначенной морской зоне будут уничтожаться, суда нейтралов также подвергнут себя в этой зоне смертельной опасности, поскольку англичане часто пользуются флагами нейтральных стран. Согласно германскому предупреждению, подводные лодки будут топить в этой зоне любые торговые суда противника вне зависимости от возможности спасения пассажиров или экипажей этих судов. Кайзеровское правительство заявило о своей готовности снять блокаду, но лишь после снятия английским флотом блокады германского побережья.
Однако британский кабинет ужесточил контроль на морях. 11 марта 1915 г. Лондон издал приказ, запрещающий любую торговлю с Германией через германские или нейтральные порты.
Нет сомнения, что эти меры, непосредственно касающиеся и американской торговли, сказались на посреднических усилиях Вашингтона. Их диапазон сокращался - нужно было реагировать на новые меры Берлина и Лондона.
Когда эмиссар Вильсона Хауз весной 1915 года демонстрировал миролюбие в берлинских кругах, германское военное руководство встало на путь, противоположный примиренческим усилиям Вашингтона. Военно-морское командование Германии начало настаивать на расширении подводной войны, что в перспективе вело к осложнению отношений с США. Посол Германии в США Бернсторф заявил 6 апреля 1915 г., что его правительство не несет никакой ответственности за безопасность нейтралов. В госдепартамент же посол представил обширный меморандум, обвиняющий США в отходе от нейтралитета, поскольку американская сторона молча если не санкционировала, то соглашалась с нарушениями международных законов англичанами и, что еще важнее, быстро увеличивала экспорт военных материалов врагам Германии. Чтобы усилить впечатление, посол Бернсторф, подчиняясь приказу из Берлина, передал 11 апреля текст меморандума газетам.
В это же время Америку начали будоражить сведения о германских агентах, работающих якобы против американского правительства. Из Берлина 24 января 1915 г. прибыло донесение посла Джерарда президенту Вильсону, в котором говорилось: "На случай особых затруднений в Америке находятся 500 тыс. обученных военному делу немцев, которые могут объединиться с ирландцами и начать революцию". Об этом рассказал американскому послу секретарь германского министерства иностранных дел Циммерман.
Весной 1915 года завершилась первая фаза вильсоновской "большой" дипломатии (поиски примирения Англии и Германии вопреки всем их договорным обязательствам в своих коалициях). Надежды на успех испарились с подъемом воинственности обеих коалиций. Как поставщик Антанты Вашингтон терял кредит Центральных стран. Посол Джерард передавал, что в Берлине Америка стала объектом "кампании ненависти". Именно в это время интенсифицировалась германская пропаганда в США, на все лады обыгрывался тезис о ложности нейтралитета, который позволяет Соединенным Штатам снабжать оружием Антанту и в то же время молчаливо приемлет блокаду подвоза продовольствия в германские порты.
Как последнюю конвульсию примирительных усилий Вильсона следует рассматривать посылку нот Англии и Германии, в которых содержалось предложение достичь соглашения о "взаимоприемлемом" использовании воюющими сторонами мин, подводных лодок и нейтральных флагов (над нотой трудились Вильсон, Лансинг и Хауз). Предлагалось рассмотреть возможность допуска некоторых объемов продовольствия в Германию под наблюдением американцев.
Но и эти арьергардные дипломатические усилия Вильсона потерпели неудачу. Немцы потребовали разрешить помимо продовольствия импорт и сырьевых материалов. Только в этом случае они обещали ослабление подводной войны. Англичане же (активно поддерживаемые в данном случае французами) взяли курс на тотальную блокаду Германии. Британское правительство приказало 11 марта 1915 г. своим военно-морским силам перехватывать и обыскивать все нейтральные суда, способные доставлять что-либо полезное для Германии.
Американцы протестовали, но вяло. Ранее Вильсон хотя бы гипотетически допускал возможность примирения главных антагонистов. Сейчас на его глазах обе стороны приступили к действиям, грозившим необратимыми последствиями. Оптимизм окружения Вильсона, характерный для прежних месяцев, иссяк полностью. Осенне-зимние планы сблизить Лондон и Берлин потерпели фиаско.
Это поражение вызвало разлад прежнего консенсуса в окружающем Вильсона довольно узком кругу политиков. В определенной мере символом прежнего подхода был У. Брайан, "рыцарь" равного подхода к Англии и Германии. Он был угоден Вильсону, когда тот лелеял планы примирения "владык моря и земли" - англичан и немцев, но когда такой "равноотстоящий" подход исчерпал себя, Брайан начал терять позиции.
Вперед вышел советник госдепартамента Р. Лансинг, полагавший, что Англия неизмеримо ближе стоит к США, чем германский рейх.
Обострение борьбы этих линий связано с потоплением 28 марта 1915 г. немцами торгового судна "Фаллаба" с американским гражданином на борту. Брайан рекомендовал закрыть глаза на инцидент. Госсекретарь написал Вильсону, что судьба жертвы потопления "Фаллабы" не имеет существенных черт отличия "от судьбы тех, кто остался на территории ведущей войну страны и постоянно находится под угрозой".
Лансинг выступал за жесткую линию. Он охарактеризовал потопление "Фаллабы" как "не оправдываемое с моральной точки зрения". Под нажимом Лансинга посол Джерард резко требовал наказания командира подводной лодки.
В эти месяцы президент еще поддерживал линию Брайана. Он говорил сотрудникам Ассошиэйтед Пресс о важности идти своим путем, не связывая себе руки: "У нашей нации есть отличительная черта, выделяющая ее среди других стран. Это отличие заключается в абсолютном ее контроле над собственной судьбой". Вильсон хотел бы сохранить этот "самоконтроль", эту независимость от действий других на мировой арене. Избрать линию Лансинга означало для него излишнее заискивание перед Англией, навязывание ей себя в партнеры, а это лишало бы Америку желаемой свободы при выборе оптимального пути к вершинам мирового могущества.
В Белом доме наступают новые времена. С февральских дней 1915 года начинается долгая история нарастающего самоутверждения США, занятия ими более жестких позиций в мировой политике. Вашингтон официально запретил Великобритании самовольно пользоваться американским флагом. В гораздо более серьезных выражениях было составлено предупреждение Берлину: если подводные лодки с германским крестом на борту начнут "уничтожать в открытом море американские суда и губить жизнь американских граждан, то правительству США трудно будет не расценить такие действия как ничем не оправданное нарушение прав нейтральных стран".
Ударом по прежним миротворческим настроениям было потопление английского лайнера "Лузитания" 7 мая 1915 г. Начиная свою кампанию на Восточном фронте, кайзеровская Германия решила одновременно нанести удары по морским коммуникациям западных союзников. 1 мая 1915 г. германское посольство в Вашингтоне опубликовало официальное предостережение американцам не выходить в море на кораблях воюющих стран. Для кризиса понадобилась ровно неделя.
7 мая 1915 г. президент Вильсон получил каблограмму о потоплении "Лузитании" со 128 американцами на борту. По английским сведениям, корабль не был вооружен и никакой конвой его не охранял, на нем не было войск (отметим все же, что в трюмах лежали грузы военного назначения). Когда личный секретарь Тьюмалти поспешил сообщить детали инцидента, Вильсон остановил его, говоря, что душераздирающие описания лишат его возможности действовать хладнокровно.
Это был один из пиковых моментов: теперь Вильсон знал, что если завтра он явится в конгресс и попросит объявления войны Германии, то у него впервые с августа 1914 года есть шанс получить это согласие. Но нужно ли это делать? Подходящий ли момент для резкого вторжения в мировую политику?
Обстоятельства гибели "Лузитании" и сопутствующего дипломатического скандала описаны многократно и в деталях. В данном случае важно отметить то воздействие, которое инцидент оказал на мышление Вильсона и его дипломатическую игру. Именно игру, поскольку моральная сторона дела, как свидетельствуют документы, была второстепенной. Для "нового" Вильсона, потерявшего весной 1915 года надежды на восстановление шансов примирения Англии и Германии с последующим формированием "сверхтриумвирата", характерен поиск новой стратегической линии. Он видит, что, хотя война приняла затяжной характер, Берлин в сравнении с Лондоном (не говоря уже о других столицах) слишком силен, если способен противостоять половине света. Но Берлин, для того чтобы впоследствии стать реальным партнером, должен быть вначале поколеблен.
С точки зрения Ллойд Джорджа, "потопление "Лузитании" положило конец возможности мирного посредничества Соединенных Штатов между Англией и Германией. Вопрос заключался уже скорее в том, смогут ли сами Соединенные Штаты далее сохранять нейтралитет". Скептики в британском кабинете министров теперь указывали, что если Германия так понимает "свободу морей", тогда англичан не привлекает вся эта американская затея с компромиссом. Нужно отметить, что американское руководство в то время мало знало о важнейших для формирования английской позиции обстоятельствах - о переговорах Лондона с главными союзниками по Антанте. Ведь Лондон стоял перед альтернативой: с одной стороны, положиться на неясно выраженное американское посредничество с его туманными проектами послевоенного триумвирата в лице США, Германии и Англии, где Англии вовсе не отводилась роль ведущей скрипки; с другой стороны, вместо этого "журавля в небе" договоры Антанты Давали в руки отнюдь не "малую синицу" - сокрушение Германии, отнятие у нее торговой монополии в Европе, ликвидацию ее морских притязаний, лишение ее колоний, а главное - ликвидацию опасения, что Европейский континент в некоем отдаленном будущем объединится против островной Британии. Последние обстоятельства, сила аргументов подобного рода стали превосходить американские идеи о "мировой организации" и диктате трех сильнейших.
Помимо прочего, работала обычная бюрократическая, чиновничья инерция. У связей Англии с США не было структуры. Такие эфемерные связи, как контакты Хауз - Грей, едва ли можно было сравнить с инфраструктурой взаимодействия с союзниками по Антанте. Да и просто сложнее было убедить английского избирателя в резонности поменять государственный курс. Соображения "ура-патриотизма" приносили гораздо большие дивиденды. В свете этого американские прожекты примирения Англии и Германии теряли в Англии под собой почву.
В Вашингтоне ощущали это заметное английское охлаждение. Окончательный поворот в отношении возможностей глобального компромисса произошел у Вильсона, судя по всему, в конце апреля - мае 1915 года. Он уже не видел возможностей "повернуть колесо истории" и вернуться к предвоенному статус-кво. Весьма четко фиксируется этот поворот в письме президента Брайану от 22 апреля. Вильсон пишет госсекретарю, что не будет обсуждать вопрос об отношении к германскому правительству из-за нарушения тех или иных договоров, не будет обсуждать технические детали, а будет его "рассматривать в более широком контексте - исходя из интересов всего человечества.., исходя из очевидной неприемлемости попыток одной нации изменить общую точку зрения всех наций, исходя из все более усложняющихся обстоятельств ошибочного применения Германией того инструмента (речь шла о подлодках.- А. У.), который мир все менее склонен применять".
В написанной лично Вильсоном ноте есть намек на вероятность решительного поворота в американской политике, но в ней нет того, чего ждали сторонники вступления Америки в войну. Отношения с Германией сохранялись, в ноте есть даже похвала "мудрости и твердости", приверженности имперского правительства Германии здравым принципам ведения войны в прошлом. Кабинет обсуждал эту ноту более трех часов, конечный вариант вместил поправки как Лансинга, так и Брайана.
Вечером 10 мая президент отправился в Филадельфию для выступления перед несколькими тысячами эмигрантов, которым конгресс отказал в предоставлении гражданских прав ввиду их неграмотности. Вмешавшись в это дело, президент Вильсон изменил решение конгресса. У президента в данном случае были свои соображения. Он хотел видеть в американской нации не совокупность пришельцев из разных стран, а цельную этническую общность, опираясь на единство которой можно было укрепить американскую мощь и посягать на изменение мира. Вильсон нервно ходил взад-вперед перед притихшей толпой, его руки то сновали по обшлагам пиджака, то прятались в карманах. А вещал он о единстве самой могущественной нации на Земле: "Человек, который считает себя принадлежащим к особой национальной группе в Америке, еще не стал американцем, и человек, корыстно использующий свою прежнюю национальную принадлежность, не достоин жить под звездно-полосатым флагом... Америка была создана для того, чтобы объединить человечество". Именно в этой речи Вильсон сказал о "нации, слишком гордой, чтобы воевать". Но важна суть размышлений Вильсона в эти дни: Америка призвана возглавить мир, лишь под руководством Америки мир приобретет покой. В данном выступлении проявляется исключительная вера Вильсона в безусловную благость американских действий в мире, даже если эти действия осуществляются военной силой или даже выражаются в военном вторжении. Хорошо видны истоки самоуверенности и самомнения, которые будут отличать внешнюю политику Соединенных Штатов в XX веке.
Тем временем Берлин ответил на американскую ноту по поводу "Лузитании", квалифицировав этот пассажирский лайнер как фактический крейсер британского военно-морского флота. Лайнер вез взрывчатку, "приготовленную для того, чтобы уничтожать смелых германских солдат". Императорское правительство рекомендовало Вашингтону учесть эти обстоятельства. Немецкий апломб побудил Вильсона написать вторую ноту протеста. Он писал ее допоздна и на следующее утро прочитал на заседании кабинета министров.
Это заседание ознаменовало начало крупных расхождений с Брайаном. Государственный секретарь опоздал на заседание и, усевшись в кресло, казалось, заснул. Всем своим видом он выражал протест. Обстановка складывалась не так, как хотел бы глава дипломатического ведомства, твердый сторонник идеи выгодности для США "равно отстоять" от Англии и Германии. Брайан полагал, что наблюдается крен в сторону первой и выразил свое несогласие с этой линией. Более того, он обвинил своих коллег-министров в пристрастии. Все головы повернулись в сторону президента. Вильсон железным голосом выговорил своему госсекретарю: "Мистер Брайан, вы несдержанны, выдвигая такое обвинение. Мы все, без сомнения, имеем собственное мнение по этому вопросу, но среди нас нет никого, кто мог бы быть обвинен в несправедливости". В очевидном возбуждении Брайан спросил, готовы ли коллеги противостоять английскому запрету на торговлю со всеми странами континентальной Европы. Министры отвечали, что экспорт в Европу хлопка и продовольствия, о котором так заботится Германия, не только не прекратился, но увеличился за последние месяцы. Но Брайан не был человеком, которого убеждала экономическая статистика. В конце заседания он объявил президенту о своем отказе подписать вторую ноту Берлину. У него сложилось убеждение, что его заставляют посылать такие ноты Германии, которые втягивают Америку в войну. Брайан оценил происходящее как поворот, изменение прежней стратегической линии в дипломатии. Его присутствие в правительстве несовместимо с этим поворотом. Вильсон пока слушал своего госсекретаря внимательно, но ему уже явно не нравились предложения Брайана наладить контакт с германским послом Бернсторфом и дать немцам возможность выпутаться из сложного положения, а как раз этого Вильсон на данном этапе уже не хотел.
Государственный секретарь Брайан ощутил свое одиночество в администрации, склоняющейся к новому избранному президентом курсу - параллельно с Антантой (а не нейтрально) оказывать давление на Германию. Всплыли все прежние распри. Жена Брайана поделилась с министром финансов Макаду (родственником Вильсона) своей обидой на то, что наиболее важные дипломатические документы вырабатываются не в государственном департаменте, что полковник Хауз самостоятельно плетет интриги с послами, что президент советуется с Лансингом, минуя его шефа - госсекретаря, и т. п.
Президент убеждал Брайана, что его страхи в отношении конфликта с Германией преувеличены, а отставка при данной конъюнктуре усложнит американо-германские отношения. Видимо, его уже мало что сдерживало: "Полковник Хауз является государственным секретарем, а не я, и я никогда не пользовался вашим полным доверием". 8 июня 1915 г. Вильсон получил прошение Брайана об отставке и огласил его текст кабинету министров.
Итак, Брайан предпочел уйти в отставку. Вместе с президентом Брайан верил в великий проект англо-германского примирения при деятельном американском посредничестве. Он ставил на этот вариант мирового развития, обещавший США "безболезненное" восхождение к мировому Олимпу. Путь поддержания одной из борющихся сторон казался Брайану дорогостоящим, авантюрным. Он не желал участвовать в этой авантюре и покинул пост главы американской дипломатии.
Наследником Брайана, главой своего внешнеполитического ведомства Вильсон сделал Р. Лансинга, отличавшегося спокойным, ровным характером и философским отношением к делу.
Лансинг, богатый адвокат, был женат на дочери государственного секретаря в администрации президента Гаррисона (и был дядей Дж. Фостера Даллеса, будущего госсекретаря, и А.Даллеса - главы ЦРУ). По убеждениям он был англоман, по характеру - исполнитель. Оба эти обстоятельства устраивали Вильсона. (Посол Бернсторф пишет, что президент ценил Лансинга, который был "юридической совестью президента".) Хотя и президент, и Лансинг отличались аналитичностью, Вильсон стремился оценить явления в рамках более широкого исторического процесса. Лансинг мыслил гораздо более заземленно, конкретно, как адвокат, взвешивающий факты за и против. Вильсон не считал его крупной фигурой. "Поставить клерка во главе государственного департамента?" - спросила миссис Голт (которая через несколько месяцев станет миссис Вильсон), склонившись на поручни президентской яхты "Мэйфлауэр". Стиль его резко отличался не только от линии поведения Брайана, но и от традиционной манеры поведения американских госсекретарей. Р. Лансинг стал "личным секретарем президента по вопросам внешней политики", проводником его линии в дипломатическом ведомстве. С точки зрения Вильсона, Лансинг был достаточно управляемым, чтобы проводить именно его, президента, линию в быстро меняющихся международных обстоятельствах. Президент назначением Лансинга еще более укрепил свое положение в формировании внешней политики США. (Позднее он скажет о Лансинге, что тот "не является значительной личностью". Но президенту явно был нужен именно такой исполнитель.) Лансинг был своего рода связным Вильсона с Уолл-стритом. Его коллега по кабинету военно-морской министр Даниэле писал: "Взгляды Лансинга почти по всем вопросам политики совпадали со взглядами Дж. Пирпонта Моргана и других представителей большого бизнеса".
Заступающий на пост государственного секретаря Лансинг очень опасался победы прусского милитаризма. По его мнению, США будут вынуждены приспосабливаться к колоссальной объединенной мощи Европы. Победа Германии приведет "к поражению демократии в мире, подавлению личных свобод, выходу вперед корыстных амбиций, подчинению принципов права и свободы физической мощи, руководимой спорной волей, обращению вспять человеческого прогресса на два столетия назад".
В дальнейшем президент Вильсон и его окружение полностью не исключали для себя возможности урегул