2. Европейский тайфун
Если победит Германия, то это изменит ход развития нашей цивилизации и сделает Соединенные Штаты милитаристским государством.
28 июня наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Фердинанд был убит сербским националистом, и Австро-Венгрия предъявила Сербии жесткий ультиматум, полагаясь на полную поддержку кайзеровской Германии. На фоне разрастающегося кризиса английские политики считали привезенные из-за океана вильсоновские идеи посредничества чистейшей химерой, поскольку базой английской политики стал союз с Россией и Францией. Американские эмиссары блуждали во тьме.
Кайзер Вильгельм бороздил скандинавские шхеры. Вовсе не тройственный союз с США и Англией виделся ему. Он читал работу германского историка, который призывал вождя германского народа "быть достаточно проницательным, чтобы понять, что ход истории в XX веке будет определяться борьбой между русской, английской, американской и, возможно, китайской мировыми империями и их желанием свести на нет другие, малые страны до состояния зависимости от себя. Он должен спасти от разрушения не только политическую независимость своей страны, но и саму древнюю, высокую культуру Европы". Между тем на Балканах события уже приобрели характер предопределенности. 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. В Европе разворачивался давно назревавший конфликт.
Не Соединенные Штаты начали первую мировую войну, но именно американский капитализм нажился на ней более всего. Впечатление "манны небесной" оставило даже предвестие ее. Слухи о возможности начала войны в Европе уже 30 июля 1914 г. вызвали повышение цен на нью-йоркской фондовой бирже на пять пунктов. 31 июля 1914 г. фондовую биржу Нью-Йорка пришлось закрыть: не хватало денег для покупки акций. Помог принятый американским конгрессом в пожарном порядке закон Олдрича - Вриленда о дополнительном выпуске ликвидных средств. К 10 сентября 1914 г. было выпущено 256 млн. долл. "экстренных денег". Военная конъюнктура способствовала экономическому подъему в Америке.
Известие о начале войны в Европе пришло к Вильсону нежданным. Сидящим за столом родственникам он сказал: "Невероятно, это невероятно". Подобная реакция была характерна для восприятия мирового конфликта американской дипломатией в Европе в целом. Основные дипломатические представители США, глядя со своих посольских постов в Европе, не верили в возможность столь резкого поворота европейской политики. Полковник Хауз питал немалые надежды на англо-германский компромисс буквально до тех пор, пока кайзеровская Германия не объявила мобилизацию. Берлин жил в собственном замкнутом идейном климате. Германское руководство полагало, что, выступив первым, оно имеет предпочтительные шансы на победу в мировом конфликте. "Германия,- писал потрясенный Хауз,- оказалась в руках группы милитаристов и финансистов".
Но если мировое столкновение явилось для Вильсона и его окружения неожиданностью, это не означает, что США зарезервировали за собой лишь роль наблюдателя. В литературе о внешней политике президента Вильсона из книги в книгу кочует мнение, что США в 1914 году были столь удалены от европейских дел, столь поглощены собственными проблемами и были настолько новичком в мировой политике, что могли лишь в изумлении наблюдать за разворачивающейся в Европе драмой, не помышляя воздействовать на расстановку европейских сил. По меньшей мере это не совсем так. Некоторые факты ставят под сомнение эту простую и удобную для апологетов американской "невинности" схему. Прежде всего следует отметить, что в Европе жило более 100 тыс. американцев, и не просто американцев, а богатых американцев, представителей элиты. Те, кто руководил страной, напрямую контактировали с Европой. Многие из них получили в Европе образование, другие имели родственные связи. У американцев был достаточно зрелый интерес к Европе, и было бы чистой нелепостью говорить о В. Вильсоне как о марктвеновском "простаке за границей". Миф о невинном президенте, втянутом во всепоглощающий европейский конфликт, удобен как схема, но не согласуется с фактическими данными, с общим ходом развития вильсоновской дипломатии. Эта дипломатия, впервые в те годы ставшая мировой, была целенаправленно ориентирована на изменение соотношения сил в мире.
Можно сказать, что главное для Вильсона в мировой политике - это несогласие с главенством шести великих стран Европы, с евроцентристским миром, стремление трансформировать этот мир. Рассматривать мировое политическое развитие как борьбу двух устоявшихся коалиций - Центральные державы против Антанты - казалось Вильсону устаревшей схемой прошлого. Согласно его внешнеполитической концепции, следовало вычленить из обеих коалиций по центральному элементу - Великобританию из Антанты и Германию из Тройственного союза, объединить мощь этих стран с американской и посмотреть на мир с нового, североатлантического угла, с позиций союза трех гигантов диктуя миру основную линию поведения.
Эта общая схема не являлась застывшей, она была открытой для корректировки. Еще до начала войны были рассмотрены некоторые элементы модернизации этой схемы. Так, Франция, ставшая по населению и экономическому потенциалу "вдвое меньше" Германии, не рассматривалась в качестве кандидата на полнокровное участие в "сверхсоюзе", но в дальнейшем группа стратегов Вильсона пришла к выводу, что Франция может быть подключена в том случае, если Англия, идя на определенное примирение с Германией, сделает условием такого дипломатического переворота привлечение в новый союз явно антигерманской Франции. Еще накануне войны было сделано определенное исключение для Японии. В. Вильсон учитывал два обстоятельства: довольно прочный англояпонский союз и трудности утверждения в Китае без (и, более того, вопреки) Японии.
По существу, лишь одна великая держава - Россия - никогда не вплеталась в структуру дипломатического строительства Вильсона. Президент считал ее слишком огромной, своеобразной и неуправляемой. Его не волновала суть противоречий Германии и России. Та или иная степень превосходства одной из сторон над другой не изменяла, с его точки зрения, мирового расклада сил. Другое дело - мировая война с ее установкой на достижение победы. Чрезвычайно опасной и нежелательной виделась в Вашингтоне полная победа России - она несла с собой, по мнению Вильсона, доминирование Петрограда на континенте. Вильсон считал прискорбной стороной ставшего войной спора в Европе союз либеральной Британии и российской монархии. Если бы Англия и Россия в глобальном плане примирили свои интересы, Америке пришлось бы сместиться в сторону Германии и Японии.
Для другой потенциально великой страны - Китая - у Вильсона также не было места в "великой коалиции". Китай вместе с сонмом колониальных стран должен был представлять собой объект дипломатических сделок опекунов, а отнюдь не равноправного члена "высшего круга". Италии Вильсон не придавал большого значения и Австро-Венгрию видел клонящейся к упадку и дезинтеграции.
Так, союз США, Англии и Германии с возможным подключением Франции и Японии - вот тот идеальный союз, которого добивался Вильсон. Сквозь все бури мирового конфликта, даже в период войны с Германией и в ходе противостояния Японии на Дальнем Востоке, пронес он эту идею. Это была выношенная за многие годы размышлений схема. Отметим, что Вильсон много лет изучал германское право, писал в восторженных тонах о Бисмарке и в полной мере ценил германский динамизм. Что касается Англии, то здесь его симпатии не нуждаются в особом подтверждении. Кровные и идейные связи здесь очевидны, как и влияние английской политической традиции. Английскому послу Спринг-Раису он говорил в отношении Англии, что "все, что я люблю больше всего на свете, поставлено под угрозу". Президент заявил английскому послу, что уверен в силе и стойкости его страны.
Имели значение и личные отношения с английским руководством. В. Вильсон был польщен тем обстоятельством, что сэр Эдвард Грей нашел среди кризиса время, чтобы закрепить личный контакт. Вильсон проводил аналогию между судьбой своей и Грея - тот тоже рано овдовел. В отличие от Грея, написавшего книгу по ихтиологии, Вильсон был в общем и целом безразличен к миру природы - все его увлечения были связаны с политикой. Но смерть жены, война надолго погрузили В. Вильсона в задумчивое, созерцательное состояние. Лишь с наиболее близкими родственниками делился он своими мыслями о разворачивающемся конфликте: "Абсолютно очевидно, что эта воина кардинально изменит взаимоотношения наций". В эти же дни он высказывает первые суждения в отношении планов на послевоенное будущее: "Необходима ассоциация наций, приверженных идее защиты целостности каждой; покушение одной из наций на существующее положение должно вызвать отпор всех прочих стран; речь идет о том, чтобы наказание следовало автоматически".
Указанная система требовала гаранта, и таким гарантом Вильсон видел Соединенные Штаты. Американское понимание справедливости, всеобщего блага, наилучшего пути развития - вот что должно было лежать в основании новой справедливой мировой системы. А это означало, что, несмотря на специфику своего исторического развития, идейного и духовного состояния, прочие страны должны будут взять в качестве основополагающих принципов своего развития американский опыт.
Очевидно, что Вильсон не предвидел критического развития европейской ситуации. Выдвигая свои инициативы в начале лета 1914 года, он не мог себе представить, что Англия и Германия так резко столкнутся друг с другом. Шок от столкновения предполагаемых союзников был столь велик, что Вильсон, обычно склонный к морализаторству, на этот раз молчал. Он не обличал виновников мировой катастрофы. Более того, через две недели после начала войны Вильсон обратился к стране и призвал сограждан "действовать и поступать в истинном духе нейтральности, беспристрастия, справедливости и дружественности ко всем". И уже тогда президент начал формировать националистическую идеологию, базирующуюся на мысли, что Америка мудрее попавших в западню милитаризма стран и что лишь она может судить в этом безумном мире здраво. Президент 19 августа 1914 г. официально объявил о нейтралитете США: "Я думаю об Америке. Наша великая страна должна показать себя в это особое время испытаний нацией, способной более других продемонстрировать бесстрастное суждение, самообладание, разумность в действиях; нацией, которая будет делать то, что является честным, бескорыстным и подлинно полезным для мира в мире". В. Вильсон искренне верил в благой смысл этих идей. Но американское понимание справедливости и истины в мире не совпадало с пониманием справедливости и истины другими суверенными народами. Диктовать великим державам, что морально, что справедливо и в чем заключаются дефекты их национального восприятия, еще не было привычным делом. Тем более было странно слышать это от окраинной тогда Америки. Даже братья по англосаксонской расе - англичане - оторопело внимали словам нового мессии.
Война разрушила планы сближения с Англией и Германией, и лишь исход мировой борьбы мог подсказать дальнейший курс американской дипломатии. Президент понимал, что скорая победа одной из сторон резко нарушит сложившееся в мире равновесие. Вильсон и его окружение видели негативные для себя последствия в случае победы и той и другой стороны. Если победит коалиция Центральных держав, то Европа окажется под пятой кайзера, чья мощь усилится до такой степени, что союз с США потеряет для него всякую привлекательность. Если же США все же пойдут на союз с господствующей в Европе Германией, то это не будет союзом равных. В случае победы Центральных держав, полагал Вильсон, в Европе наступит доминирование германского милитаризма. Это будет означать, что малые европейские народы будут включены в орбиту влияния Германии, а Австрия, Франция и Италия окажутся вынужденными следовать за германской военной колесницей. Разумеется, это не обещало Америке ничего хорошего. Ведь именно в Европе были сосредоточены основные экономические и военные арсеналы эпохи, и противостоять этому средоточию могущества было чрезвычайно опасно. Потому-то Вильсон без всяких радужных надежд следил за военными действиями в августе, за теми драматическими событиями, которые привели к Танненбергу на Восточном фронте и сражению на Марне на Западном фронте.
Нежелательна для США была и решительная победа стран Антанты. В среде президента укрепляется мнение, что Англия, устрашившись вызова "тевтонов" на морях, скоропалительно приняла решение об участии в войне. Что, рассуждали в Белом доме, могла выиграть Англия в случае победы Антанты? Ну, была бы подтверждена британская монополия на морях,- а нужна ли такая монополия в условиях промышленного отставания Англии? И долго ли сохранится английское морское могущество, если индустриальное первенство захватит сначала Германия, а затем - в это в Вашингтоне свято верили - Америка? От поражения Германии больше выигрывала Франция, союз с которой никогда не казался Вильсону особенно привлекательным. Вильсон полагал, что если победит Антанта, это повлечет резкое и значительное возвышение Российской империи. Рост влияния России - в случае разгрома Германии - он доводил до вероятия господства над всем европейским регионом. Американский президент ставит перед собой задачу мобилизации сил против России.
28 сентября 1914 г. президент говорил о необходимости предупредить опрометчиво ведущий себя Лондон, что поражение Германии и Австро-Венгрии сделает невозможным решение задачи сдерживания России.
Вильсон и его советники полагали, что в случае решительной победы любой из сторон Соединенным Штатам придется быстро приспосабливаться к новому раскладу сил, по меньшей мере сразу же приступить к существенным реформам, ведущим к ускоренному военному развитию и созданию арсенала, способного противостоять могуществу победителя в Европе.
Война в Европе помимо опасностей впервые в таком масштабе открывала и новые возможности. Крупнейшие державы современного мира отчаянно ослабляли друг друга. Склонный верить в мощь Америки, Вильсон старался определить эти возможности. Представляет интерес, каким видел В. Вильсон отдаленное будущее. В Европе еще только разгорался конфликт, а президент США разрабатывал проекты нового миропорядка. Он предполагал, что в мире конца XX века будут преобладать две великие страны - Россия и Соединенные Штаты. Его ближайший советник - полковник Хауз - считал, что "грандов" будет три: Китай, доминирующий в Азии; Россия - в Европе и части Азии; Соединенные Штаты, определяющие политику Западного полушария и, возможно, англоязычных колоний.
Итоги организованного президентом совещания американских военных и политиков сводились к тому, что истощение Европы должно позволить усилившейся экономической и военной мощи Америки в значительно большей степени влиять на характер международных отношений. Но при этом американские военные указывали своим политикам на то, что в случае победы Германии Соединенные Штаты встанут лицом к лицу с державой, которая способна осуществлять политику экспансии в Центральной и Южной Америке, то есть в тех областях, где США уязвимы.
В первые месяцы войны президент Вильсон не был склонен предаваться паническим оценкам. Он полагал, что если даже победит кайзеровская Германия, то ее ослабление на протяжении многих лет не позволит осуществить экспансию в Латинской Америке. (Такое мнение он высказал в беседе с полковником Хаузом 4 ноября 1914 г.)
Между тем боевые действия зашли в тупик. У. Черчилль записал: "К середине сентября то, что мы можем назвать первым раундом мировой войны, завершилось. Битва на Марне не дала решающих результатов, и великий марш на Париж, заключенный в плане Шлиффена, определенно не достиг своей цели. Изгнание русского генерала Ренненкампфа из Восточной Пруссии остановило русское вторжение в Германию. Почти одновременно битва при Лемберге принесла русским победу. Франция вынесла удар; Германия отразила русское нападение; австрийская армия потерпела поражение. Кровопролитие этих боев, в которых лучшие силы воюющих наций отчаянно сражались друг с другом, превзошло все, зафиксированное в истории прошлых войн". Европейский тупик давал Америке возможность более точно определить ситуацию. Президент пришел к выводу, что быстротечного изменения сил пока не предвидится. Относительное спокойствие президента основывалось также и на том, что агенты и советники ежедневно сообщали ему осенью 1914 года о подготовке к выступлению Италии и Румынии на стороне Антанты. Это предполагало дальнейшее усиление Антанты и делало вариант с германской победой менее реальным.
Америка приняла курс Вильсона как наиболее рациональный, и только крайние элементы среди германофилов и сторонников Антанты выступили против нейтралитета, предлагаемого президентом. (Вильсону было нетрудно определить резерв немецкого влияния в Америке. В штатах жили 8 млн. немцев и американцев, 4,5 млн. ирландцев, враждебных Англии, 2 млн. шведов, склоняющихся к немцам.) Пожалуй, наиболее одиозной фигурой данного времени стал экс-президент Т. Рузвельт, который в своем журнале "Аутлук" стал популяризировать идеи выступления против Германии как представляющей наибольшую опасность для США. Такая точка зрения не была широко разделяемой, но со временем у Рузвельта нашлись сторонники. Среди них президент Гарвардского университета Ч. Элиот, прежде прочившийся Вильсоном на высокие посты в американской дипломатии. Он считал, что в интересах США было с самого начала занять антигерманскую позицию. Но и Рузвельт, и Элиот в августе - сентябре 1914 года понимали, что США с их небольшой сухопутной армией и с их пока не развернутым флотом не могут решающим образом вмешаться в мировой конфликт. В обстановке, когда ситуация в любой момент могла обостриться, президент изучал даже "крайние" точки зрения. Вильсон зачитал письма Элиота на заседании кабинета министров. Эти письма обсуждались и в кругу ближайших советников. Призыв Элиота встать рядом с Антантой был отвергнут практически единодушно. Такой поворот американской дипломатии не соответствовал интересам Америки. И на вопрос Элиота: "Не представляется ли в настоящее время для Соединенных Штатов случай предложить Британской империи, Франции, Японии, Италии и России объединиться с Соединенными Штатами в наступательном и оборонительном союзе для острастки и наказания Австро-Венгрии и Германии?" - президент Вильсон ответил прямо: "Не представляется".
В первые месяцы ведения войны Англия получила более значительные, чем у кого-либо, возможности непосредственного воздействия на американцев, прежде всего на их экономические связи. Выполняя задачу полной блокады Германии, ее флот начал задерживать и обыскивать пересекающие Атлантический океан нейтральные суда. Самым большим флотом среди нейтралов был американский, и действия англичан затронули прежде всего суда под звездно-полосатым флагом. Поиски англичанами контрабанды, разумеется, мешали американской торговле. Американцы не хотели считать контрабандой то, что они везут для своих потребителей в Европе.
Английская практика ареста судов вызвала возмущение президента, и он распорядился "приготовить протест - и сделать его зубастым". Государственный департамент отправил 26 сентября 1914 г. Лондону ноту о "глубокой обеспокоенности" американского правительства действиями англичан. Но для Англии речь шла о жизни и смерти - кольцо блокады должно было быть действенным. Эскалация враждебных действий могла привести США в стан Центральных держав, громко протестовавших против английской блокады. Это никак не соответствовало планам Белого дома, и дальше протестов в Вашингтоне не пошли. Стало очевидным, что владевшие Вильсоном стратегические соображения имели безусловный приоритет. 20 октября Лансинг сообщил президенту о бессмысленности "дальнейших усилий по внедрению в жизнь Лондонской декларации (о защите нейтрального судоходства в период войны.- А. У.)", и президент Вильсон с этим выводом согласился. В своих донесениях посол США в Англии Пейдж доказывал, что Англия ведет смертельную борьбу за выживание "англоязычной цивилизации", и президент внутренне соглашался с выводом посла, что было бы бессмысленно подрывать эту борьбу. Нужно отметить, что Пейдж, минуя дипломатические каналы, через сына пересылал подробные письма подобного содержания полковнику Хаузу, вполне очевидно, желая быть услышанным президентом. И реакция президента, осведомленного через Хауза, говорит об общем восприятии Вильсоном характера мирового конфликта.
В октябре 1914 года, когда англичане добавили в список запрещенных товаров нефть и резину, а в ноябре объявили Северное море зоной военных действий, куда нейтральные суда могут заходить лишь на свой страх и риск, Вильсон постарался утихомирить общественный протест. Беззубая, составленная для проформы нота была вручена Пейджем английскому правительству 26 декабря 1914 г. Англичане постарались в ответе обойти острые углы, и президент демонстративно посчитал вопрос исчерпанным. В. Вильсон заявил, что "Медисон и я - единственные президенты - воспитанники Принстонского университета. Обстоятельства войны 1812 года (войны, когда США при президенте Медисоне выступили против Англии.- А. У.) и этой пока складываются параллельно; но я надеюсь, что на этом сходство окончится".
Пейдж и Вильсон секретно обсуждали необходимость создания разведывательной службы. В качестве эталона рассматривалась, разумеется, английская Интеллидженс сервис. "Их система шпионажа - "бюро разведки", как они ее называют,- писал президенту находившийся под большим впечатлением от закулисных действий англичан У. Пейдж,- проникает абсолютно повсюду". Президент и посол рассматривали планы создания подобной службы для американского правительства.
Между тем мировая война требовала занять более определенные позиции. Нерешительность грозила потерей благоприятных возможностей.
Первые признаки выработки Вильсоном дипломатической линии в мировом конфликте видны из его бесед с полковником Хаузом в самом конце августа 1914 года.
Хауз, недавно побывавший в Европе, навестил президента в его летней резиденции и увидел, что "президент живо и с большим чувством говорит о войне, он интересуется конфликтом как ничем более". Во время этих встреч президент Вильсон продолжал развивать идею о некоем регулярном собрании ответственных государственных деятелей, где обсуждались бы вопросы большой международной важности, где имелся бы форум для изложения претензий государств друг другу. В этих беседах обозначился план создания международной организации, в которой США хотели бы играть главенствующую роль. Во время этих бесед Вильсон постарался определить значимость разразившейся войны для мирового развития. Он полагал, что война отбросит мир на три-четыре столетия назад. Уже тогда у него проскальзывали ноты, что уменьшение относительного веса Европы создаст новую международную обстановку, в которой Соединенные Штаты, потенциально самая могущественная страна XX века, будут играть новую роль, резко отличную от прежней.
В эти дни в Белом доме велась сложная закулисная борьба. Ведущие советники Хауз и Олни считали политически выгодным опубликовать документы о том, как США в 1913-1914 годах пытались примирить Англию и Германию. Но президент Вильсон выступил категорически против публикации. Он не считал, что обострение конфликта автоматически хоронит саму идею сближения Англии и Германии. Гибельной для этого проекта была бы лишь быстрая победа одной из сторон над другой. Вильсон все более серьезно начинает оценивать шансы на победу одной из группировок. Порожденные во внутренних дискуссиях опасения за такой исход привели к тому, что все большую конкретность стали приобретать планы приостановки конфликта в его "ничейной" позиции. Вильсон и его окружение приходят к мысли, что лишь активное посредничество таит в себе возможности выхода на мировую авансцену США - страны величайшей экономической силы, не затронутой войной. Именно с этих месяцев происходит отход от пассивного ожидания исхода европейской битвы, идет интенсивный поиск более эффективного курса США в конфликте. Долгие внутренние дебаты закончились тем, что Вильсон удалился к себе и составил 4 августа 1914 г. памятную ноту воюющим державам: "Я бы приветствовал возможность действовать в интересах европейского мира сейчас или в другое подходящее время".
Важно было подороже "продать" идею. 5 сентября полковник Хауз пишет секретарю германского министерства иностранных дел Циммерману, что "предложение посредничества не является пустым звуком. Президент считал бы великой честью положить начало движению за мир". С санкции президента полковник Хауз официально предлагает свои услуги германскому партнеру. Он теперь готов "немедленно действовать", исходя из любого предложения, которое будет конфиденциально передано.
В середине сентября 1914 года Э. Хауз встретился в Нью-Йорке в своей квартире с послом Германии Бернсторфом и задал ему "невинный" вопрос: встречался ли тот со Спринг-Райсом (послом Англии) со времени начала во