предыдущая главасодержаниеследующая глава

С Иденом в Москву

Отъезд Идена в Москву, о чем Черчилль говорил в своем послании на имя Сталина от 22 ноября, был назначен на 7 декабря 1941 г. Мировая обстановка, в которой должен был происходить этот визит, носила очень грозный характер.

На советско-германском фронте по-прежнему шли тяжелые бои. Немцы рвались к Москве и, хотя в ноябре наше сопротивление усилилось, все-таки они продолжали медленно продвигаться вперед, стремясь охватить столицу СССР с севера и с юга. В некоторых пунктах гитлеровцы находились всего лишь на расстоянии 30 км от Москвы, и никто не мог предсказать, чем все это кончится. Война на море шла своим чередом, и Англия, как и раньше, напрягала все усилия для преодоления огромных потерь, которые она несла от германских подводных лодок и самолетов в этот период. Зловещий призрак войны все отчетливее вырисовывался на Тихом океане. Япония явно готовилась к бою: увеличивала свой военный бюджет, концентрировала свой военно-морской флот в стратегически важных пунктах, вела бешеную кампанию в печати и по радио против США и Англии. В то же время японское правительство, стремясь придать характер неожиданности подготовлявшемуся удару лицемерно вело в Вашингтоне дипломатические переговоры об урегулировании всех спорных между ним и США вопросов. Официальные уполномоченные японского правительства в этих переговорах Номура и Курусу не скупились на самые примирительные жесты и самые дружественные слова. До какой степени доходило японское двуличие, свидетельствует такой факт: 6 декабря (т. е. накануне нападения японцев на Пирл-Харбор) представитель правительственного информационного бюро в Токио выступил с официальным заявлением, что, вопреки всяким слухам и домыслам, японо-американские переговоры будут продолжаться, что японская пресса неправа, обвиняя США в "недостатке искренности и сознательном затягивании переговоров", и что "обе стороны будут с полной искренностью стремиться к выработке приемлемой для обеих сторон формулы". Несмотря, однако, на такие заверения, все чувствовали, что на Дальнем Востоке собирается гроза и что не сегодня-завтра ударит гром и сверкнет молния.

В сложившихся условиях тем важнее было возможно более тесное сотрудничество между СССР и Англией и тем важнее значение поездки Идена в Москву. Желая создать для предстоящей поездки возможно более благоприятную атмосферу, я в первых числах декабря имел с Иденом разговор, в котором подчеркивал крайнюю желательность немедленно удовлетворить просьбу Советского правительства (выраженную в послании Сталина Черчиллю от 8 ноября) об объявлении Великобританией войны Финляндии, Венгрии и Румынии. Я указывал при этом, что 15-дневный срок, данный Черчиллем Финляндии для выхода из войны (о чем он писал Сталину в своем послании от 22 ноября), истекает, а Финляндия и не думает о прекращении военных действий. Тогда я не знал, что, как пишет Черчилль в своих мемуарах*, 2 декабря Маннергейм ответил отказом на предложение британского премьера, но поведение Финляндии не оставляло сомнений в ее намерении продолжать войну. Иден вполне согласился с моими соображениями, и действительно 6 декабря 1941 г. Англия объявила войну Финляндии, Венгрии и Румынии. Таким образом путь для московских переговоров в плоскости военно-дипломатической был расчищен.

* (W. Churchill. The Second World War, vol. III, p. 474.)

Мне казалось необходимым, как то обычно принято в дипломатической практике, сопровождать Идена в его поездке в СССР. Своевременно я запросил об этом разрешения из Москвы. Каково же было мое огорчение и разочарование, когда из НКИД пришел отрицательный ответ. Я не мог понять, в чем дело, но не успокоился и стал возражать. Тогда выяснилось, что НКИД вовсе не отказывал мне в моем желании, а что шифровальщики просто сделали ошибку в первой телеграмме и до меня дошло указание, противоположное тому, которое в действительности было дано. Вот какие шутки иногда может играть неаккуратность в работе шифровальщиков! После разъяснения недоразумения я вздохнул с облегчением и стал срочно готовиться к отъезду.

В обстановке войны поездка Идена в Москву была, естественно, обставлена большой секретностью. План был составлен такой: Иден отправляется в СССР морем от Англии до Мурманска и за этот отрезок пути ответственность берет на себя британское правительство; далее Иден из Мурманска отправляется в Москву, и за этот отрезок пути ответственность, естественно, берет на себя Советское правительство. Отъезд из Лондона был назначен на час дня 7 декабря, которое приходилось на воскресенье. Специальный поезд должен был доставить Идена и сопровождающих его лиц в известную морскую базу Инвергордон в Шотландии, а оттуда специально выделенный эсминец должен был перевезти их в еще более известную морскую базу Скапа-Флоу на Оркнейских островах, где вся делегация должна была погрузиться на большой крейсер "Кент" для дальнейшего следования в Мурманск. "Кент" принадлежал к типу так называемых вашингтонских крейсеров, водоизмещение которых, по Вашингтонскому договору 1922 г., официально определялось в 10 тыс. т. Фактически тоннаж "Кента" составлял около 15 тыс. Это было очень мощное, быстроходное судно с четырьмя винтами, которое развивало скорость в 27 узлов. В адмиралтействе долго спорили, давать ли "Кенту" сопровождение из трех-четырех эсминцев, и в конце концов решили этого не делать. Эсминцам трудно было угнаться за столь быстроходным крейсером, особенно в бурную погоду; к тому же столь значительную группу судов немцы могли легче открыть и выследить. Гораздо безопаснее считалось отправить "Кент" в одиночку, ибо быстроходность крейсера делала его почти неуязвимым для подводных лодок, а тьма, господствующая в это время года в северных широтах, предохраняла его от атак германских бомбардировщиков.

В нашем посольстве никто, кроме моей жены, советника К. В. Новикова и шифровальщиков, не знал о предстоящей мне поездке. 7 декабря около полудня мы с женой вышли вдвоем как на обычную прогулку в соседних Садах Кенсингтона, оттуда прошли к станции ближайшего метро и таким образом добрались до вокзала, где на запасном пути стоял специальный поезд делегации. Там уже были англичане, а также провожавший меня советник К. В. Новиков. Мой несложный багаж состоял главным образом из теплых вещей на дорогу.

С этими теплыми вещами вышла длинная канитель. Ни шубы, ни валенок у меня в Лондоне не было: здесь они были не нужны. Жена с большим трудом разыскала и купила для меня в английском магазине имитацию шубы из трикотажа. Она была легка и тепла, но выкрашена в желтый цвет. В первый момент я даже усомнился, можно ли ее надеть. Позднее, уже в Мурманске, мороз заставил меня преодолеть эти сомнения. По улицам Москвы я ходил в своей желтой "шубе" почти как привидение: встречные останавливались и в изумлении смотрели на меня. Когда в 1943 г. я окончательно вернулся в СССР, я перекрасил шубу в черный цвет и с тех пор ношу ее с большим удовольствием: она меня греет, не тяготит и вдобавок еще напоминает об историческом событии, в котором мне пришлось принимать участие. Валенок в Лондоне, конечно, нельзя было купить, и мне достали из воздушного министерства меховые сапоги, которые носят летчики. У меня имелась также меховая шапка-ушанка, случайно оставшаяся от тех времен, когда я был полпредом в Финляндии. С таким снаряжением я чувствовал себя вполне подготовленным для путешествия через полярные области и не ошибся: красоты не было, зато тепло имелось.

Распрощавшись с женой и пожав руку Новикову, я поднялся в вагон. Иден со своими коллегами был уже там. Поезд быстро рванулся вперед, и все стали возможно более комфортабельно устраиваться на своих местах. Глядя в окошко, я машинально наблюдал за стремительно проносившимися станциями, городами, деревнями, рощами, зелеными лужайками и думал. Думал о том, что ждет нас в пути и какова будет встреча в Москве? Думал о том, к чему приведут предстоящие переговоры и какое влияние они окажут на дальнейший ход войны? Вспоминал также свой вчерашний разговор с Черчиллем. Я зашел к нему проститься перед отъездом. Премьер, как всегда, с сигарой в зубах, был очень любезен и высказывал пожелание полного успеха встрече Идена с советскими руководителями. Я поблагодарил его и, между прочим, заметил, что буду рад вновь увидеть Москву. Черчилль пыхнул сигарой и, взглянув искоса сквозь синеватое облако дыма, спросил:

- Вы уверены, что встреча состоится в Москве?

Премьер явно отражал господствовавшие тогда в Англии опасения, что в конечном счете нам не удастся сохранить столицу. Иначе, зачем же Москва была эвакуирована? Зачем новой официальной резиденцией правительства стал Куйбышев?

Я рассердился и с сердцем ответил:

- Что за вопрос? Конечно, переговоры будут происходить в Москве!

Черчилль несколько иронически посмотрел на меня и затем примирительно сказал:

- Все равно, где бы ни происходили переговоры - в Москве или, - он на мгновение запнулся и с трудом выговорил, - в этом вашем Ку... Куйбышеве, все равно желаю им полного успеха.

Сейчас, сидя в вагоне, я невольно задавался вопросом: где же все-таки состоятся переговоры? в Москве или в Куйбышеве? И как-то сам собой, стихийно, неудержимо, интуитивно, складывался твердый ответ: конечно, в Москве! Только в Москве!.. Нет, нет, мы ни за что не отдадим Москву немцам!

В пять часов дня мы все собрались к Идену на традиционный английский "чай". С министром иностранных дел ехали постоянный заместитель министра А. Кадоган, заместитель начальника генштаба генерал Ней, и два работника Форин оффис Харвей и Фрэнк Робертс. Разговор был общий, светский, малоинтересный, и я уже собирался уйти в свое купе, как вдруг случилось что-то странное и непонятное. Поезд шел быстро, нигде не останавливаясь. Часов около шести мы пронеслись мимо какой-то небольшой станции и заметили на ее платформе сильное волнение: было необычно много людей, они бегали, жестикулировали, о чем-то, видно, горячо спорили. На следующей небольшой станции, мимо которой поезд тоже пробежал, не останавливаясь, мы увидели такую же картину. Это нас заинтересовало, но мы не могли понять, в чем дело?

Ясно было только, что случилось что-то важное. Тогда по приказу Идена на ближайшей за тем станции была сделана небольшая остановка. Один из сотрудников Идена выскочил на перрон и спустя несколько минут принес потрясающую новость: Япония напала на США. Начальник маленькой станции, слышавший это сообщение по радио, не мог рассказать подробностей, в частности, не знал, где и как произошло нападение, но в самом факте нападения не было никакого сомнения.

Иден был сильно взволнован и сразу же задал мне вопрос:

- Что вы думаете об этом?

Я ответил, что выступления Японии можно было ждать с минуты на минуту и что теперь война, но существу, охватила весь земной шар, а соотношение сил между двумя лагерями явно изменилось в нашу пользу.

- Как вы думаете, - продолжал Иден, - следует ли мне сейчас продолжать поездку в Москву? Может быть, лучше вернуться в Лондон?

- Ни в коем случае, - возразил я, - наоборот, сейчас ваша поездка в Москву стала еще более необходимой.

Поздно ночью на одной большой станции мы узнали уже все подробности нападения японцев на Пирл-Харбор, а рано утром прибыли в Инвергордон. Иден в моем присутствии сразу же связался по телефону с Черчиллем и поставил ему тот же вопрос, который он накануне ставил мне, а именно, стоит ли ему продолжать путешествие в Москву. Потом он оторвался от телефонной трубки и сказал:

- Премьер-министр думает, как и вы, что моя поездка в Москву сейчас еще более необходима, чем раньше.

Потом Иден продолжил разговор, и я услышал:

- Вы спрашиваете, что думает мой спутник? Он того же мнения, что и вы.

Иден положил трубку и с видимым облегчением прибавил:

- Все ясно. Итак, продолжаем наш путь!

Эсминец, на который мы сели, сильно качало, и Иден, который вдобавок еще несколько простудился, почувствовал себя плохо. Пришел врач и стал принимать необходимые меры. Часов около пяти мы прибыли, наконец, в Скапа-Флоу, пройдя через длинную цепь всякого рода заграждений, и пришвартовались к борту "Кента". В темную, глухую ночь крейсер отдал концы и вышел в открытое море...

Весь путь от Скапа-Флоу до Мурманска занял четверо с половиной суток. Мы шли на север вдоль западной границы Скандинавского полуострова, но на далеком расстоянии от берегов Норвегии. Так было короче и безопаснее: ведь немцы в то время сидели на норвежской земле. Потом обогнули Нордкап и с большими предосторожностями миновали опасную зону между Нордкапом и островом Медвежьим, где немцы особенно часто атаковали с воздуха или из-под воды идущие в СССР суда и, наконец, свернули на юг к Кольскому заливу. Больших бурь мы не встретили, но все время было то, что моряки называют "свежая погода". Наш корабль качался, но не до бесчувствия, и я сравнительно безболезненно переносил игру капризной стихии. В общем все обошлось благополучно, но были и некоторые неудобства.

Главным из них являлась сильная вибрация судна или, точнее, той части судна, где я находился. На корме "Кента" имелись две так называемые адмиральские каюты: их отдали Идену и мне, как двум наиболее "почетным пассажирам". Иден получил каюту слева, а я каюту справа по ходу корабля. Нас разделял лишь неширокий коридор. Каждая каюта состояла из салона, спальни и умывальной комнаты. Обставлены они были прекрасно, конечно, в морском стиле. Все было бы превосходно, если бы... под полом коридора между каютами не проходили четыре оси от четырех мощных винтов крейсера. Когда "Кент", как ему и полагалось, развивал большую скорость, когда все его винты бешено дробили холодную, черную воду, вся кормовая часть начинала дрожать такой судорожной дрожью, что я чувствовал себя совсем разбитым. Из-за вибрации я плохо спал, плохо ел и даже плохо соображал. Одно время я хотел было просить командира крейсера переменить мое "место жительства" и перевести в какую-либо другую каюту - менее "почетную", но более спокойную, однако потом раздумал, зная приверженность англичан к традиционно установленным формам и порядкам.

Я познакомился с командиром "Кента" и его ближайшими помощниками, несколько раз - во время ленчей и обедов сидел за столом в кают-компании, но большую часть времени проводил в своей "адмиральской каюте", перечитывая запоем взятое с собой "Былое и думы" Герцена. Впервые я познакомился с этим величайшим мемуарным произведением русской литературы еще на гимназической скамье, в Омске, и оно тогда же произвело на меня неизгладимое впечатление. В последующие годы жизни я не раз в минуты, свободные от неотложных дел, любил перелистывать знакомые страницы, останавливаясь на тех из них, которые особенно перекликались с мыслями и чувствами переживаемого мной момента. Такое соприкосновение с миром "Былого и дум" всегда будило во мне какой-то духовный подъем, какой-то порыв вдохновения, точно я только что встретился и лично поговорил с этим великим революционным демократом. Теперь, на борту "Кента", меня больше всего увлекали те главы герценовских мемуаров, где он описывает Лондон середины прошлого века и тех людей, с которыми он тогда здесь встречался. Я читал и думал: "Как прост был мир во времена Герцена по сравнению с нынешним! Как несложны были волновавшие его проблемы! Как скромны были масштабы тогдашних событий!.. А сейчас, в наши дни?" И я начинал думать, упорно думать о том, что творилось тогда на нашей планете. В особенности думать о том, что через несколько дней должно произойти в Москве.

Для различных мелких услуг ко мне был прикомандирован вестовой из числа моряков, составлявших команду крейсера. Это был высокий, молодой, добродушный парень, очень общительный и веселый. Каждое утро он приносил мне в каюту завтрак и одновременно сообщал самые последние новости, переданные по радио, или касающиеся происшествий среди 800 человек команды на борту корабля. Я всегда был рад его приходу, и каждый раз мы беседовали с ним на разные текущие темы. Моряка, между прочим, очень интересовала наша страна, и я должен был отвечать на десятки его вопросов, некоторые из которых поражали меня своей наивностью и даже нелепостью. Но таково было вопиющее невежество вестового во всем, что касалось Советского Союза, невежество, в котором правящие классы Англии в течение предшествующей четверти века стремились держать народные массы страны, в особенности ее вооруженные силы. 11 декабря рано утром мой вестовой явился ко мне встревоженный и огорченный. Подавая завтрак, он мрачно сказал:

- Произошло большое несчастье.

- В чем дело? - воскликнул я, опасаясь услышать что-либо неприятное с подмосковного фронта.

- Японцы в Малайе потопили два наших крупных судна - "Принц Уэльский" и "Рипалс". Это большая потеря для Великобритании.

И затем моряк сообщил некоторые подробности: оба судна атаковали японские транспорты с войсками и вооружением; японские самолеты обрушились на английские суда и сбросили на них много воздушных торпед; суда были сильно повреждены, перевернулись и затонули; англичане потеряли много людей, погиб также командующий эскадрой адмирал Филипс.

Адмирал Филипс?.. Я невольно вспомнил, как четыре года назад я вел с ним в Лондоне переговоры об ограничении морских вооружений. Он произвел на меня тогда впечатление умного, делового и политически грамотного человека. И вот теперь он погиб.

Иногда, когда мне уж очень надоедало сидеть в каюте, я выходил на палубу, одевшись в свою желтую шубу и летные сапоги. Я садился где-нибудь с подветренной стороны и весь превращался в слух и созерцание. Картина была мрачная и демоническая: черная вода, черное небо, бурные волны, столб льда, наросшего на носу корабля, и где-то внизу этот непрерывный, ровный гул машин, монотонно сотрясающих судно. Часто казалось, будто бы в глубокой тьме полярной ночи между тьмою неба и тьмой воды несется темный волшебный корабль, летящий в неизвестность...

И тогда мне как-то невольно приходило в голову, что как раз четверть века назад, в 1916 г., на этом же самом пути бесследно погиб английский военный министр лорд Китченер. Считается, что судно, на котором он плыл, наскочило на мину и затонуло вместе со всеми, кто находился на борту. Но, в сущности, быть уверенным в этом невозможно, ибо никто с судна Китченера не спасся. Я перебирал в голове воображаемые детали этой загадочной морской драмы и думал:

- Дважды в истории такие вещи не повторяются... Нам грозят совсем другие опасности.

12 декабря мы прибыли, наконец, в Мурманск. Над морем висела густая пелена тумана, которой мы радовались: она прикрывала "Кент" от немецкой авиации, расположенной тут же, недалеко от Мурманска, по ту сторону фронта. Навстречу нам в море вышел буксир, с которого на борт крейсера поднялся советский лоцман. Потом буксир повернулся и медленным ходом пошел вперед, пролагая путь для вступления в Кольский залив. "Кент" осторожно следовал за буксиром. Часа через три крейсер бросил якорь на рейде напротив Мурманска. Идена дружески встретили местные власти - гражданские и военные. Были тут и представители Наркоминдела, специально прилетевшие из Москвы: начальник протокольного отдела Ф. Ф. Молочков и начальник второго европейского отдела (в компетенцию которого входила Англия) Ф. Т. Гусев.

Сразу же было решено, что вся группа Идена пока останется на крейсере, а я отправлюсь на берег для участия в обсуждении всех деталей дальнейшего пути. Вслед за тем состоялся "военный совет", на котором присутствовали секретарь Мурманского обкома т. Старостин, командующий Мурманским фронтом генерал Панин, начальник Мурманской флотилии адмирал Головко и некоторые другие руководящие лица. Вопрос стоял так: отправить ли Идена в Москву по воздуху или по железной дороге? К нашим услугам были обе возможности (я просил еще из Лондона, чтобы к моменту нашего прибытия в Мурманск здесь были заготовлены средства передвижения того и другого рода). Но каждая из этих возможностей имела свои плюсы и свои минусы.

Воздушный путь сильно сокращал время передвижения, но, во-первых, присланные из Москвы самолеты не отапливались (что в условиях лютой зимы 1941/42 г. имело большое значение), а во-вторых, - и это было еще важнее - несколько сот километров самолеты должны были идти без всякого прикрытия истребителями. Воздушная трасса из Мурманска лежала над Архангельск. Мурманск мог дать прикрытие на начальную часть пути. Архангельск мог выслать прикрытие на конечную часть пути (радиус действия тогдашних истребителей был сравнительно ограничен), а между этими двумя зонами относительной безопасности лежала довольно широкая полоса, где самолеты должны были идти без всякой охраны. Взвесив все эти обстоятельства, наш "военный совет" отверг воздушный путь.

Итак, приходилось ориентироваться на железную дорогу. Это было дольше, но надежнее. Однако и тут имелось одно осложнение. Несколько южнее Кандалакши есть небольшая станция, носящая финское наименование Лоухи, что значит "ведьма". Фронт в районе Лоухи отстоял от линии железной дороги всего лишь на 20-25 км, и самая станция Лоухи довольно часто подвергалась налетам немецкой авиации. После оживленной дискуссии мы пришли к выводу, что район Лоухи надо пройти ночью, и на эту единственную ночь сконцентрировать здесь на всякий случай максимум вооруженных сил. Отъезд англичан из Мурманска назначался на следующий день, 13 декабря.

После "военного совета" я вернулся на крейсер и, не входя в подробности (в частности, ничего не говоря о Лоухи), сообщил Идену о принятых нами решениях. Иден ответил:

- Пусть будет но-вашему: вам лучше знать местные условия.

В ночь с 12 на 13 декабря я ночевал на берегу и поздно вечером имел большую и интересную беседу с местными товарищами. Я расспрашивал их о фронте, о тыле, о настроении народа, а они - о положении в Англии, о цели визита Идена, о взглядах Черчилля, а больше всего о том, когда же будет, наконец, открыт второй фронт?

На следующее утро пришла военная сводка, которая вызвала у всех огромный подъем духа. Она сообщала о поражении немцев под Москвой. Все ходили, как именинники, пожимали друг другу руки и восторженно восклицали: "Вот это да!" Я поехал на крейсер и рассказал Идену о приятных новостях. Он уже кое-что знал о них из английских радиопередач, но привезенные мной подробности сильно подействовали и на него.

- Это замечательно! - воскликнул Иден. - Впервые германская армия терпит неудачу!

Потом мы сошли на берег и вместе с Иденом объехали весь город, засыпанный снегом, слегка закутанный в дымку тумана. Иден долго стоял на одной возвышенности, с которой открывался широкий вид на весь Мурманск, на Кольский залив, на гряду невысоких гор, покрытых снегом, и потом сказал:

- Какая суровая природа! Но она покоряет, создает своеобразное очарование.

Днем был устроен парад войск местного гарнизона. Красноармейцы, одетые в шапки-ушанки и добротные полушубки, выглядели очень браво и произвели на Идена благоприятное впечатление. Он с улыбкой бросил:

- Теперь я воочию вижу, каким важным видом оружия па советском фронте является полушубок. К счастью, их очень мало у немцев.

И затем, указывая на советский и британский флаги, которые высоко держали два рослых красноармейца, - они так резко выделялись на фоне ослепительно белого снега - Иден прибавил:

- Это символ. В нем надежда на окончательную победу над Гитлером.

Наш поезд, провожаемый всеми местными властями, отошел от перрона около пяти часов дня. Это была весьма грозная армада. В середине его находился бронированный салон-вагон, в котором разместился Иден с сопровождающими его лицами. Рядом шел международный вагон, где заняли места я, Молочков, Гусев и некоторые другие советские товарищи. Сразу после паровоза в двух вагонах помещалась вооруженная охрана с ружьями и пулеметами. Поезд замыкали две большие товарные платформы, на которых были установлены зенитные орудия и при них несколько артиллеристов в огромных меховых тулупах. Впереди поезда, на известном расстоянии от него, двигался паровоз, который проверял безопасность железнодорожного полотна.

Было уже почти темно, когда мы двинулись в путь. Вдобавок пошел снег, не очень сильный, но все-таки делавший погоду "нелетной". Это мы искренне приветствовали. Единственное наше желание состояло в том, чтобы снег падал всю ночь, особенно в те часы, когда мы будем проходить Лоухи. Конечно, Идену я не сказал ни слова о наших беспокойствах и тревогах, но сам я все время волновался. Англичане были довольны комфортабельной обстановкой и вкусным ужином, почувствовали себя вольготно и рано ушли спать. Я спать не мог и решил дожидаться Лоухи. Поезд шел мерным ходом, с неба сыпался снег, глубокая тьма покрывала землю. Благополучно миновали станцию Оленью, миновали Кандалакшу, миновали еще несколько каких-то небольших остановок, - все шло хорошо и мирно, погода продолжала нам благоприятствовать. Около часа ночи пришли, наконец, в Лоухи. Я вышел на перрон и... обомлел от ужаса: снег прекратился, небо было ясно и на нем сверкало и переливалось огнями великолепное северное сияние. Было светло, как днем. Природа точно смеялась над нами. Начальник поезда сообщил мне, что, по плану, мы должны простоять в Лоухи двадцать минут. Я потребовал, чтобы поезд немедленно двигался дальше. Прибежал начальник станции и стал доказывать, что по техническим причинам это невозможно. Я, однако, остался непреклонен. Через семь минут поезд тронулся. Я ушел в свое купе и стал напряженно ждать. Ждать, пока скроется вся залитая светом Лоухи, пока минует опасная зона, пока поезд удалится на достаточное расстояние от фронта. Только в три часа ночи, когда уже ничто не угрожало нашему драгоценному "грузу", я, наконец, успокоился и заснул.

Дальнейший путь наш до Москвы прошел без всяких осложнений. От Беломорска мы свернули на незадолго перед тем построенную ветку, соединяющую Мурманскую дорогу с линией Архангельск-Вологда-Москва. Потом двинулись на юг по этой линии и стали быстро приближаться к столице. Где-то около Вологды мы встретили специальный поезд, в котором навстречу Идену ехал британский посол в СССР Стаффорд Криппс. Он пересел в вагон министра иностранных дел и поехал вместе с нами обратно в Москву. Морозы во все время нашего путешествия были страшные, небо голубое, солнце яркое, а на земле все было сковано жестокой стужей. Иден не раз выходил на остановках и на практике знакомился с русской зимой. Гуляя вдоль поезда, он не раз мне говорил, указывая на артиллеристов, сопровождавших зенитные орудия на открытых платформах:

- Как ваши люди могут выносить такие испытания?!

- Наш народ, - отвечал я, - привычен к суровым зимам, а к тому же эти артиллеристы хорошо одеты.

Иден пожимал плечами и мгновенье спустя прибавлял:

- Зато немцы к таким морозам непривычны.

15 декабря поздно вечером наш поезд прибыл, наконец, в Москву. Он весь был запорошен снегом, с крыш вагонов свешивались большие ледяные сосульки. В столице в то время из опасения германских налетов строго проводилось затемнение. Над городом царила глубокая тьма. По случаю прибытия Идена вокзал, в виде исключения, был на четверть часа освещен. Встречал Идена нарком иностранных дел В. М. Молотов, сразу же сообщивший гостю, что как раз сегодня Красная Армия выбила немцев из Клина. Присутствовали также и другие официальные лица.

Когда члены английской делегации в меховых шапках и шубах вышли из вагонов и, смешавшись с встречавшими их советскими людьми, пошли по перрону в свете внезапно вспыхнувших фонарей, когда клубы паровозного пара и дыма окутали и идущих людей, и маячившие над ними своды вокзала, мне на мгновение показалось, что все это не суровая реальность эпохи второй мировой войны, а призрачная картина из какой-то мрачнофантастической сказки...

Спустя мгновение свет внезапно потух. Мы вышли на площадь перед вокзалом и уже в полной темноте стали рассаживаться в ожидавшие нас машины. Англичане поехали в "Националь", где для них была приготовлена резиденция, а я отправился в гостиницу "Москва".

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2016
Обязательное условие копирования - установка активной ссылки:
http://art-of-diplomacy.ru/ "Art-of-Diplomacy.ru: Искусство дипломатии"