2. Договор "мира и любви"
Византийские источники говорят о том, что по истечении небольшого срока после ухода русской рати из-под Константинополя в город явилось русское посольство. В "Окружном послании" восточным архиепископам патриарх Фотий писал: "Поработив соседние народы и чрез то чрезмерно возгордившись, они (руссы. - А. С.) подняли руку на Ромейскую империю. Но теперь и они променяли эллинскую и безбожную веру, в которой прежде всего содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число подданных нам и друзей, хотя незадолго перед тем грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость, и в них возгорелась такая жажда веры и ревность, что они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды"1. В хронике продолжателя Феофана говорится, что "немного времени спустя посольство их (руссов. - А. С.) прибыло в Царьград с просьбой сделать их (руссов. - А. С.) участниками в святом крещении, что и было исполнено"2.
Близко к этому излагаются события в написанной в X в. биографии Василия I Македонянина: "И народ россов, воинственный и безбожный, посредством щедрых подарков золота и серебра и шелковых одежд [император] Василий привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил [их] сделаться участниками божественного крещения и устроил так, что они приняли архиепископа"3. Авторство этой части сочинения продолжателя Феофана приписывается Константину Багрянородному.
В дальнейшем факты, изложенные продолжателем Феофана, были заимствованы византийскими хронистами XI - XII вв. Скилицей и Зонарой, а от них, вероятно, проникли и на Русь. "Повесть временных лет" молчит об этом договоре, но позднейшая Никоновская летопись уже располагает сведениями греческих хронистов. Рассказывая о деяниях князя Аскольда, летописец отметил, что Василий Македонянин "сътвори же и мирное устроение съ прежереченными русы, и приложи сихъ на христианство"4.
Приведенные нами сведения о договоре Византии и Руси в начале 60-х годов IX в. имеют богатую историографию.
Еще историк XVIII в. М. М. Щербатов отметил, что император Василий I воспользовался заключением мира с Русью для насаждения в русских землях христианства5. Примечательно, что, приняв версию о заключении в это время договора о мире между Византией и Русью, он отделил содержание договора от факта христианизации Руси.
Г. Эверс заметил, что греки после нападения 860 г. вступили в ближайшие сношения с руссами. Впервые подробно изложил историю посольства и крещения Руси Н. М. Карамзин. Он первым обратил внимание на противоречивость сообщений Фотия и Константина Багрянородного о крещении Руси. В "Окружном послании" Фотия определенно говорится, что крещение Руси произошло при нем, Фотии, а Константин VII приписывает крещение руссов своему деду Василию I и патриарху Игнатию, который сменил на патриаршем троне Фотия. Н. М. Карамзин выходит из щекотливого положения просто. "Сии два известия, - пишет он, - не противоречат одно другому. Фотий в 866 г. мог отправить церковных учителей в Киев; Игнатий тоже"6. Ни Эверс, ни Карамзин ни слова не упоминают о мирном договоре Руси с Византией. С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин,
Д. И. Иловайский, М. П. Погодин, С. А. Гедеонов и другие историки XIX в. при всей несхожести их концепций приняли на веру сведения византийских источников. Лишь в отдельных работах дворянских и буржуазных историков и правоведов предпринимались попытки аналитически подойти к этим весьма скудным сведениям.
А. В. Лонгинов высказал предположение, что договор 60-х годов IX в. был не первым, а вторым в истории русско-византийских дипломатических отношений и лишь восстановил соглашение, нарушенное войной 860 г. Исходя из данных Ибн-Хордадбе о взимании в Византии с русских купцов десятины за проданные товары, он посчитал поход 860 г. ответной акцией на нарушение Византией торгового договора, открывавшего русским гостям свободный доступ в империю. По его мнению, последующее посольство руссов в Константинополь представляло собой миссию, посланную с целью восстановить старую торговую практику7. Изначальный договор А. В. Лонгинов относил к 30-м годам IX в., ко времени посольства в Константинополь в 838 г.
Ф. И. Успенский считал, что руссы, напавшие на Византию в 860 г., по возвращении в Киев, между 860 и 867 гг., направили в Константинополь посольство с просьбой прислать к ним епископа, хотя никаких аргументов в пользу этой версии не привел. М. Д. Приселков предполагал, что существовало два русско-византийских договора о "союзе и дружбе". Первый он относил к 860 г. и утверждал, что тот не дошел до нас; следы второго, согласно данным византийских источников, вели, по его мнению, к 866 - 867 гг.8.
Более подробно и аргументированно излагали дореволюционные ученые крещение Руси в 60-х годах IX в. Но в данном событии их интересовали в основном вопросы историко-церковного характера: какая Русь крестилась, кто послал на Русь епископа - Михаил III и Фотий или сменившие их в 867 г. Василий I Македонянин и Игнатий, кого в этой связи считать святителем Руси и т. п. Лишь попутно касались они политической стороны дела. Причем А. Л. Шлецер, Д. И. Иловайский полагали, что крестилась Русь не Киевская, а Азово-Черноморская. К. Н. Бестужев- Рюмин считал, что именно неудача руссов привела к тому, что Византия заставила креститься Русь. У него крещение воспринимается как определенное унижение потерпевшей поражение Руси, хотя аргументов на этот счет не приводится. А. Пападопуло-Керамевс высказал гипотезу, что крещение Руси было осуществлено вскоре после снятия осады, но не усмотрел в этом факте никакой связи с мирными переговорами и договором9.
Значительное место в разработке истории ранних лет христианства на Руси занимают работы В. А. Пархоменко, Н. Полонской, В. И. Ламанского. Уделяют они внимание и событиям 60-х годов IX в. В. А. Пархоменко связал крещение Руси с появлением в Северном Причерноморье миссионера Кирилла (Константина), и Русь крестилась, по его мнению, не Киевская, а близкая к Херсонесу. Версию о причастности одного из братьев-миссионеров - Кирилла к крещению Руси в 60-х годах IX в. защищал и В. И. Ламанский. Появление Кирилла и Мефодия в Херсонесе в начале января 861 г. он объяснял стремлением Византии через посредство этих миссионеров, больших знатоков и любителей славянского языка, привлечь Русь к христианству и тем самым предотвратить дальнейшие нападения русских дружин на владения империи. Миссия была организована патриархом Фотием и после пребывания в Крыму объявилась в землях хазар. Согласно источникам, братья вернулись в Византию осенью 861 г. вместе с хазарским посольством, просившим о крещении. По мнению Ламанского, это было русское посольство, которое просто приняли за хазарское, так как все земли к северу от Византии считались хазарскими. Крещение Руси он связывал с общим процессом христианизации окружавших Византию народов, и в частности с крещением болгар в 864 - 865 гг.10.
История русско-византийских политических контактов в 60-х годах IX в. нашла отражение и в зарубежной историографии. В XIX в. в работах немца Ф. Вилькена и француза А. Куре сообщалось о русском посольстве, направленном в Византию с просьбой о крещении. А. Куре вслед за М. П. Погодиным считал его делом Аскольда. В немногих работах 30 - 40-х годов XX в., в основном пронизанных духом норманизма, представляют известный интерес лишь конкретные замечания. Так, американский историк Г. Рондал вслед за А. В. Лонгиновым считал, что поход 860 г. был предпринят в ответ на нарушение Византией договора о дружбе и торговле, заключенного между Киевом и Константинополем во время миссии 838 г. Он полагал, что руссы сняли осаду после переговоров, в ходе которых они получили большой выкуп и обещали принять христианство, а формальный договор был заключен позднее и подтвердил прежнее соглашение. Рондал отводил Фотию важную роль в обращении Руси в христианство. А. А. Васильев утверждал, что после 860 - 861 гг. между Византией и Русью был заключен дружественный договор, а может быть и два договора. Одни переговоры проходили в правление Михаила III и патриаршество Фотия. А. А. Васильев обращает внимание на то, что в "Окружном послании" Фотий сообщает о крещении Руси сразу же после сведений о крещении Болгарии, что может указать на хронологию первого договора - около 863 - 864 гг. Окончательный же мир с Русью был заключен (по данным продолжателя Феофана) уже после убийства Михаила III и смещения Фотия, а значит, первый договор действовал недолго. Но А. А. Васильев допускает, что продолжатель Феофана мог приписать Василию I честь заключения договора с Русью, между тем как в действительности его мог заключить и Михаил III. Связь между посольскими переговорами и крещением Руси А. А. Васильев также не усматривает11.
А. А. Васильев - один из немногих, кто попытался выяснить содержание русско-византийского договора 60-х годов IX в. Анализируя договор Олега с греками 911 г., он обратил внимание на статью, разрешающую русским служить в византийской армии. Если же учесть, что Константин Багрянородный в "Книге о церемониях" сообщил о действиях русского отряда в 700 воинов в составе войск Имерия, отправившихся на Крит12 в 911 - 912 гг.13, то становится очевидным, говорит А. А. Васильев, что это разрешение восходит к договору 60-х годов IX в. Кстати, английский историк Д. Бьюри еще в 1912 г. распространил это разрешение не только на руссов, но и на варягов и англичан. По мнению А. А. Васильева, в "Окружном послании" Фотия прослеживаются отношения "политической дружбы"; к 60-м годам IX в. восходит и разрешение руссам торговать в Константинополе и селиться возле монастыря св. Маманта, отмеченное в договоре Олега с греками под 907 г.14.
М. Таубе связал русско-византийский договор, заключенный после похода 860 г., с договоренностью в 60-х годах IX в. о крещении Руси и началом обращения Руси в христианство. В специальной работе о ранних русских нападениях на Константинополь канадский историк А. Боак указал на заключение в период между 860 г. и началом X в. одного или более мирных договоров Руси с Византией, следы которых он усматривал в разрешении русским гостям торговать в Константинополе, в "начале миссионерских усилий православной церкви среди русских, в разрешении русским воинам служить в византийской армии"15, на что уже обращали внимание Д. Бьюри и А. А. Васильев.
Ф. Дворник в своих работах о греческих и западных церковных миссиях в земли славян пришел к выводу, что поход 860 г. совершили поднепровские славяне, а не Азово-Черноморская Русь. Сам поход он рассматривает как звено в цепи событий, когда восточнославянские племена, заняв доминирующее положение в регионе Днепра - Днестра, вплотную подошли к границам Византии на Нижнем Дунае и вступили в соприкосновение со многими другими сопредельными народами и государствами. Поход Руси вновь заставил византийскую дипломатию искать решение вопроса, как обезопасить свои владения в Крыму и возродить связи с Хазарией, куда была послана миссия во главе с Константином-Кириллом. С Русью же был заключен мирный договор, который, как полагает Ф. Дворник, искала сама Русь, потерпев поражение под стенами Константинополя, что, как мы видели, не соответствует ходу событий. Ф. Дворник считает, что в 860 г. Византия предприняла первую попытку обратить Русь в христианство, которая, по его мнению, была удачной16.
Диссонансом даже по отношению к концепциям зарубежных буржуазных историков норманистского толка явилось выдвинутое француженкой И. Сорлен положение о том, что вряд ли можно говорить о заключении в то время какого-то дипломатического акта между Византией и Русью, поскольку все источники упоминают только о крещении и лишь один Константин Багрянородный пишет о договоре. Само крещение И. Сорлен вслед за В. И. Ламанским связывает с патриаршеством Фотия и с посланной им в Причерноморье миссией Кирилла и Мефодия17.
Особую позицию заняла в этом вопросе Э. Арвейлер. Она пришла к выводу, что Константинополь был атакован не киевскими, а таврическими руссами. Они же и были христианизированы Фотием посредством миссии Кирилла в 861 г. "Все говорит за то, - писала Арвейлер, - что русские-киевляне не имеют никакого отношения к походу на Константинополь в 860 г."18.
В советской историографии вопрос о политических контактах, последовавших за нападением Руси на Константинополь в 860 г., подробно исследовал М. В. Левченко. Он определенно считал, что в 60-х годах IX в. имело место "регулирование взаимных отношений равноправными договорами" и Византия была вынуждена пойти на эти новые отношения с Русью. Автор не разделял точку зрения тех историков, которые полагали, что крестилась Русь не Поднепровская, а Азово-Черноморская. Вслед за В. И. Ламанским М. В. Левченко высказал мысль, что в Крыму не было значительных русских поселений, а проживавшие там готы, которых византийцы могли ошибочно принять за руссов, были настолько малочисленными, что не могли организовать столь масштабный поход. Христианизацию сопредельных империи народов он рассматривал как государственную линию Византии, направленную на превращение бывших противников в союзников и даже политических вассалов19. Такая политика проводилась правительствами как Михаила III, так и Василия I. Вполне доверяя сообщениям Константина Багрянородного относительно христианизации Руси, М. В. Левченко полагал, что новое правительство Василия I - Игнатия успешно продолжало линию, проводимую в этом вопросе Михаилом III - Фотием и проявившуюся в крещении Болгарии в 864 - 865 гг. и в начале крещения Руси. Признавая наличие межгосударственного договора Византии и Руси, М. В. Левченко не усматривал непосредственной связи между этим договором и крещением, которое датировал временем после 867 г.
В. Т. Пашуто считает, что после военных событий 860 г. "вскоре, видимо, был восстановлен мир и скреплен договором". Затем "при императоре Василии I состоялся обмен посольствами между двумя государствами, был заключен договор "мира и дружбы" и крестилась какая-то часть руссов". Однако эта правильная оценка событий не раскрывает смысла первого и второго договоров, связи договоров и крещения. Г. Г. Литаврин отметил, что определенное влияние на правящие круги Руси оказало принятие христианства Болгарией: "Повышение международного авторитета новообращенной Болгарии, выгодные торговые отношения с Византией, усиление центральной власти - все это должно было привлечь внимание правителей Русского государства"20. В этой характеристике заслуживает внимания стремление показать значение христианизации Руси для государственных интересов не только Византии, но и правящих слоев Руси.
В одной из последних работ на эту тему, принадлежащих перу А. Власто, крещение Руси отнесено ко времени после заключения мирного договора. Однако прямой связи между договором и крещением не установлено и в этом исследовании21.
Таким образом, сообщения византийских источников о двух крупнейших событиях в истории древней Руси - заключении мирного договора между Византией и Русью и крещении Руси в 60-х годах IX в. - в основном рассматривались изолированно друг от друга, что, на наш взгляд, неверно. Нет определенной ясности в отношении хронологии событий, что приводит к весьма различным толкованиям политических итогов русского похода 860 г. Нет единства относительно количества политических контактов Византии и Руси того времени: историки называют один и два договора, одно и два крещения; договор (или договоры) 60-х годов IX в. считают и отправной точкой дипломатических отношений двух государств, и продолжением таких отношений, открытых еще в 30-х годах IX в. Обращает на себя внимание информативный характер сообщений о событиях, последовавших за походом 860 г., что в известной мере объясняется противоречивостью источников. И лишь немногие историки попытались восстановить черты дипломатического акта 60-х годов IX в. Поэтому, несмотря на обширную историографию, вопрос о сущности упомянутых в источниках русско-византийских переговоров, последовавших спустя некоторое время после ухода русской рати из-под Константинополя, и сегодня остается на уровне незавершенной дискуссии. На наш взгляд, он может быть решен не только путем анализа сохранившихся по этой проблеме источников, но и посредством сопоставления сведений об этих переговорах, во-первых, с практикой заключения Византийской империей дипломатических соглашений с другими "варварскими" государствами и народами во второй половине 1-го тысячелетия н. э. и, во-вторых, с русско-византийскими договорами X в., которые отразили весь ход развития русско-византийских отношений со времени выхода Руси на политическую арену, т. е. с конца VIII - первой половины IX в.
После ухода руссов из-под Константинополя внешнеполитическое положение империи отнюдь не улучшилось. Арабы продолжали теснить византийские войска. В том же 860 г. они нанесли новое поражение войскам Михаила III в Малой Азии22.
Русь была замирена, но отношения двух стран оставались неустойчивыми. В аналогичных отношениях с другими "варварскими" государствами и народами Византия либо противопоставляла опасному противнику его собственных соседей, либо пыталась связать его договором "мира и любви", откупиться ежегодной данью, либо использовала христианизацию как средство нейтрализации соперника.
Что касается первой тенденции, то она, по мнению как отечественных, так и зарубежных историков, применительно к Руси 60-х годов IX в. выразилась в миссии Константина- Кирилла и Мефодия в Хазарию (861 г.). Цель посольства заключалась не столько в миссионерских усилиях братьев, сколько в попытке возродить былой союз с Хазарией и направить его острие против Руси23.
Что касается договора "мира и любви", то прежде всего необходимо пояснить, какой смысл вкладывается в это понятие.
Со времени древнего Египта и до исследуемого нами IX в. н. э. он означал обычные мирные договорные отношения между государствами. Они могли быть оформлены устным соглашением и сопровождаться определенной процедурой и ритуалом, которые использовались государствами в тот период времени. Они могли быть оформлены и письменными договорами. При этом характер соглашения зависел, как правило, от многих моментов: от овладения письменностью участниками соглашения, от важности и масштабности соглашения, от сложившейся к тому времени традиции заключения подобных соглашений обоими партнерами или одним из них и т. д. Эти мирные отношения могли оставаться мирно-нейтральными, но могли стать и союзными отношениями, т. е. могли дополняться определенными условиями союзного характера. Первый такой известный договор датируется 1296 г. до н. э., и заключен он был между египетским фараоном Рамзесом II и хеттским царем Хаттушилем III. В литературе отмечалось, что это было соглашение о союзе и взаимопомощи между Египетским государством и Хеттским царством24.
Однако, подробно разбирая форму и содержание этого древнейшего межгосударственного соглашения, исследователи не обратили внимания на квинтэссенцию договора, которая сформулирована в его первых строках. Договор кроме союзных обязательств декларировал состояние "мира и братства на все времена" между обоими государствами, т. е. содержал определенную трактовку характера мирных отношений Египта и Хеттского царства. И, уже опираясь на существование этой мирной основы, государства формулировали другие, конкретные статьи соглашения. И не случайно речь "о мире и братстве" идет в начале договора, во введении, которое выполняло отнюдь не формальную роль, а торжественно провозглашало основные принципы отношений между двумя державами. Разумеется, ни о каком подлинном "мире", "братстве" или "любви" в условиях антагонистических, эксплуататорских обществ не могло быть и речи. В этом смысле данные дипломатические понятия действительно носили чисто формальный характер, тем более что они, как правило, были связаны с такими пунктами соглашений, как уплата грабительских даней, территориальные захваты и т. п., но они отражали на какой-то период состояние мирных, дружественных отношений между государствами.
Значимость понятий "мир", "братство", "дружба", "любовь" для межгосударственных взаимоотношений красной нитью проходит через все известные нам мирные соглашения древности и раннего средневековья. Следует заметить, что ни в исторической, ни в правовой литературе не уделялось должного внимания этой формуле мира, неизменно встречающейся как в первых известных нам договорах, так и в политических соглашениях более позднего времени. Она считалась только протокольной, общей, абстрактной. Буржуазный правовед Д. М. Мейчик, например, характеризовал ее как "общую отвлеченную мысль". А. В. Лонгинов также считал "предисловия" с уверениями в дружбе и любви лишь "стилистическим приемом", "обычной дипломатической формулой"25. Не проявили интереса к этой формуле международных договоров и советские исследователи, между тем как весь международно-правовой мир древности и раннего средневековья держался именно на этом "ките".
Практика заключения договоров "мира и любви" или "мира и дружбы", т. е. мирных договорных отношений между странами, восходит к традициям древневосточного и греко-римского международного права. Многочисленные договоры Византии с Аварским каганатом, Персией, арабами, Болгарским царством, Хазарским каганатом, венграми показывают, что эта мысль сопутствовала всем мирным договорам, которые либо восстанавливали прерванные войной отношения, либо открывали заново мирный этап в отношениях Византии с соседями26. Причем во многих известных случаях факт заключения Византией таких договоров с пограничными "варварами" означал политическое признание того или иного "варварского" государства, а дальнейшие отношения империи с ним строились уже на почве этого основного соглашения, которое и нарушалось военными конфликтами, и возобновлялось, и дополнялось конкретными торговыми и союзными статьями, династическими соглашениями.
Так, в 558 г., когда Византия заключила первый мир с аварами, их посольство было принято в Константинополе, а греки обязались ежегодно выплачивать каганату дань, т. е. Аварский каганат был признан империей. В 641 г. был заключен первый мир с Арабским халифатом, положивший начало дипломатическим отношениям между двумя государствами. По миру 678 г. Византия признала государство лангобардов, а через несколько лет Болгарское государство во главе с ханом Аспарухом и т. д.27
В связи с сюжетом о крещении Руси особого внимания заслуживают условия мира с Болгарией в 864 г., по которому болгары не только получили некоторые территории, но и обязались принять от Византии епископа и миссионеров, что предопределило принятие Болгарским царством новой религии под эгидой империи28.
Политическое признание вырвали у Византии по договорам 934 и 943 гг. угры. На наш взгляд, эти два договора представляют собой два типа соглашений, поэтому о них целесообразно сказать несколько подробнее. Согласно сообщению продолжателя Георгия Амартола, после разорения уграми Фракии в 934 г. и осады Константинополя в стан угров был послан патрикий Феофан для заключения мира, который блестяще справился с трудной задачей: "...се же дивно и разумно их подъиде, яко хотяше, тако и створи". В 943 г., в период нового нашествия угров на Византию, тот же Феофан вновь вел с ними переговоры и заключил мирное соглашение: "...клятвы мирскиа створи с ними"29. Эти два договора, по-видимому, не равнозначны. В 934 г. произошло первое нападение угров на Византию ("...первое приидоша угре на Царьград" - в ПВЛ; "...бысь же воина пръваа угръскаа на грекы" - у продолжателя Георгия Амартола)30, закончившееся первым урегулированием - мирным договором между уграми и Византией. Мир с уграми 934 г. по аналогии с договорами, заключенными с аварами и болгарами, по всей вероятности, включал формулу мира и традиционные для такого рода соглашений Византии с "варварами" пункты о выплате дани, удовлетворении каких-то территориальных претензий и т. п. В 943 г. Феофан лишь сотворил с уграми "клятвы мирскиа", т. е. восстановил мирные отношения, прерванные войной. Основные же принципы этих отношений были определены в первоначальном договоре 934 г.
Далеко не все 24 договора, которые были заключены между Болгарией и Византией на протяжении VII - X вв. и о которых писал И. Свеньцицкий31, были равнозначными соглашениями. Какая-то их часть действительно представляла собой договоры "мира и любви" и заключалась либо после крупных военных конфликтов, значительно менявших соотношение сил двух государств, либо в связи со сменой правителей, когда новый хан или император стремились подтвердить прежние соглашения. Но не раз в ходе многочисленных войн заключались и миры, подтверждавшие status quo и возвращавшие оба государства к