предыдущая главасодержаниеследующая глава

Черчилль решает ехать в Москву

С середины июля 1942 г. немцы начали наступление на Сталинград. Хотя советские войска проявили большое упорство и героизм в защите своих позиций, однако враг постепенно все больше оттеснял их. 15 июля были эвакуированы Богучары и Миллерово, 19 июля - Ворошиловград, 27 июля - Ростов-на-Дону и Новочеркасск. Сильные бои происходили в районе Клетской, Цимлянской, Котельниковой, Белой глины и ряда других пунктов нижнего течения Дона. Эти успехи германской армии вызвали громадную тревогу в Советской стране, да и за ее пределами. В Англии вновь подняли голову всевозможные Кассандры, которые опять на все лады доказывали, что гитлеровская армия непобедима, что русские не смогут устоять на Волге, что это поражение окончательно подорвет силу их сопротивления и что, пожалуй, они могут начать переговоры с Германией о заключении сепаратного мира. Ведь заключили же большевики сепаратный мир с кайзером в 1918 г.!

События на советском фронте не давали мне покоя. В моем дневнике под датой 19 июля записано:

"Тяжелая неделя! Дела на фронте очень серьезны. Правда, Воронеж по-прежнему в наших руках, мы даже стали теснить здесь немцев. Но зато на юге ситуация принимает грозный характер. Мы потеряли Кантемировку, Богучары, Миллерово. Немцы заявляют, будто бы ими захвачен также Ворошиловград (Луганск). Не знаю, насколько это верно. С нашей стороны подтверждения нет. Во всяком случае наступление немцев в долине Дона развивалось в течение минувшей недели быстро и успешно, и сейчас они явно угрожают Ростову. Совершенно очевидно, что немцы идут на Сталинград, хотят перерезать линию Волги и оторвать Кавказ от остальных районов страны. Если бы им это удалось, положение стало бы критическим. Удастся ли? Какое-то внутреннее чувство говорит мне, что не удастся... Но пока нельзя закрывать глаза на то, что сейчас мы смотрим в лицо смертельной опасности для нашей страны, для революции, для всего будущего человечества".

Под датой 26 июля записано:

"Еще одна тяжелая неделя! Наши войска все отступают. Немцы захватывают один район за другим. Пал Ростов. Враг перешел Дон в его нижнем течении под Цимлянской. Все ближе и ближе фашистские полчища к Сталинграду. Все ближе и ближе к Кубани и Кавказу. Неужели мы не сможем удержать немцев? Неужели они все-таки отрежут нас от Кавказа и станут твердой ногой на Волге? Это кажется просто каким-то кошмаром из страшной сказки.

Нет! И внутреннее чувство, и холодный расчет говорят мне, что этого не должно быть... Должен наступить момент, когда отступление кончится, когда в дело будут введены свежие резервы, когда мы сможем перейти в наступление против врага, ослабленного потерями и длинной коммуникационной линией. И, судя по всему, этот момент как будто бы недалек".

В такой обстановке я не мог пассивно сидеть, сложа руки, и искал способов хоть чем-нибудь помочь моему народу в годину великого бедствия. Под датой 21 июля в моем дневнике записано:

"На последнем "уикенде" в Бовингдоне я обдумывал план ближайших действий... Что я могу сделать, чтобы сорвать опасную летаргию британской правящей верхушки, чтобы привести в движение скованные здесь силы, чтобы облегчить рождение второго фронта?

Думая об этом, я гулял по саду и вот надумал такой план:

1. Сталин должен серьезно поставить перед Черчиллем вопрос о конвоях* и втором фронте, подчеркнув, что наш народ не понимает пассивности Англии в такой грозный для нас час и что если второго фронта в 1942 г. не будет, то война может быть проиграна или, как минимум, СССР настолько ослабеет, что в дальнейшем не сможет принимать особо активного участия в борьбе.

* (Подробнее о конвоях ниже в разделе "Конвои".)

2. После отправки Сталиным такого послания Черчиллю я выступлю в том же духе перед частным собранием депутатов парламента и перед редакторами лондонских газет.

Запросил об этом плане Москву. Жду ответа".

Я придавал особое значение моему выступлению перед парламентариями. До сих пор мы апеллировали к Англии через ее правительство, и результаты получались для нас мало благоприятные. Теперь мы обратимся к Англии через более широкий и представительный орган страны - через ее парламент. Конечно, такой метод разговора с Англией был несколько необычен (хотя прецеденты подобного рода сохранились в политической истории Британии) и мог создать дипломатические осложнения, однако момент был слишком грозный, и я решил рискнуть: ведь исключительная ситуация требовала или, по крайней мере, оправдывала применение исключительных средств для воздействия на нее.

Moй план Москвой был принят, и 24 июля пришло послание Сталина (помеченное 23 июля), которое очень резко ставило вопрос о конвоях, а по вопросу о втором фронте в нем говорилось:

"Боюсь, что этот вопрос начинает принимать несерьезный характер. Исходя из создавшегося положения на советско-германском фронте, я должен заявить самым категорическим образом, что Советское Правительство не может примириться с откладыванием организации второго фронта в Европе на 1943 г.*."

* ("Переписка...", т. I, стр. 54.)

Послание Сталина было выдержано в несколько более мягких тонах, чем мне хотелось бы, однако оно имело сильный эффект. Когда я приехал к Черчиллю, чтобы вручить послание (цитирую дальше свою запись в дневнике от 24 июля), "он был в своем "костюме сирены", у него было плохое настроение. Как выяснилось из дальнейшего, он только что получил неутешительные вести из Египта... С горя Черчилль, видимо, немножко перехватил виски. Это заметно было по его лицу, глазам, жестам. Моментами у него как-то странно дергалась голова, и тогда чувствовалось, что в сущности он уже старик... и что только страшное напряжение воли и сознания поддерживает Черчилля в состоянии дее- и боеспособности.

Послание Сталина произвело на премьера впечатление, которого я ожидал. Он был одновременно подавлен и обижен (особенно обвинением Сталина в неисполнении взятых на себя обязательств) и в голове у него даже как будто бы мелькнула мысль о возможности выхода СССР из войны, потому что он совершенно неожиданно заявил:

- Что же, мы были уже одни... Мы боролись... Надо удивляться, как это еще наш маленький остров устоял... Но...

- Бросьте думать о глупостях! - резко прервал я Черчилля. - Никому у нас в голову не приходит мысль о прекращении борьбы. Наш путь определен раз навсегда - борьба до конца. Однако надо считаться с реальностями ситуации...

Черчилль успокоился, но долго еще доказывал, что он делает все возможное и что по вопросу о втором фронте остается в силе его меморандум, врученный Молотову при подписании коммюнике 12 июня".

Теперь нужно было осуществить вторую часть плана - устроить мое выступление перед парламентариями. Англо-русский парламентский комитет взял на себя роль организатора. 30 июля в одном из больших залов в здании парламента (но не в официальном зале заседаний палаты общин) в три часа дня состоялась моя встреча с депутатами. Привожу некоторые выдержки из моего дневника под датой 30 июля:

"Народу было до 300 человек*, - как заверяют "старожилы", факт еще небывалый в истории такого рода собраний. Председательствовал сэр Перси Харрис (либерал). Среди присутствующих были: Эллиот, Хор-Белиша, Мандер, Анейрин Беван, Эрскин Хилл и др. Были также все три "плетки"**. Но главное - за столом президиума сидел старик Ллойд-Джордж... Это вызвало шум. Это "создало атмосферу", как выразился Сильвестер"***.

* (На обычных заседаниях палаты общин редко бывает больше 100 депутатов. Только в "большие дни" по случаю каких-либо важных событий собирается 300-400 человек, если не предстоит голосование, от которого зависит судьба правительства. Если такое решающие голосование ожидается, каждая партия стремится привести на заседание по возможности всех своих членов. Кворум в палате общин 40 депутатов при общем количестве их свыше 600.)

** ("Плеткой" (Whip) в парламенте называется главные организаторы политических партий - консервативной, лейбористской и либеральной.)

*** (Главный секретарь Ллойд-Джорджа.)

Приняли меня очень хорошо... Потом мне было предоставлено слово.

Я начал с того, что в ходе войны "наступил чрезвычайно опасный момент, когда союзники должны искренно и честно, не боясь слов, обменяться взглядами и общими силами найти пути для спасения ситуации". Далее я вкратце описал ход операций на Сталинградском фронте, где немцы "путем колоссальной концентрации войск, в первую очередь, танков и авиации... сумели совершить ряд прорывов наших линий и в течение минувшего месяца овладели всей долиной Дона. Германское наступление, - продолжал я, - еще не остановлено и следовательно Нижняя Волга и Кавказ находятся под угрозой". Эти события представляют величайшее значение не только для Советского Союза, но и для всех союзников.

Дальше я поставил вопрос, чем объясняется такое неудовлетворительное положение вещей на германо-советском фронте, и отвечал:

- Позвольте сделать интересное сопоставление. В войне 1914-1918 гг. Германия никогда не держала на русском фронте больше трети своих вооруженных сил, остальные две трети были прикованы к англо-французскому фронту. Вдобавок Германия того времени была просто Германией с небольшим числом союзников, которые были для нее скорее обузой, чем помощью. России тех лет также не приходилось беспокоиться о защите других частей своего государства. И тем не менее известно, какова была судьба России в первой мировой войне. Сейчас положение совсем иное. Россия наших дней - Союз Советских Социалистических Республик - вот уже второй год выдерживает давление 80% всех германских вооруженных сил. Вдобавок она вынуждена охранять с помощью крупных воинских соединений некоторые другие части своей территории. И дальше, с кем ведет войну нынешняя Россия? С Германией? Нет, не с одной Германией, а фактически со всей континентальной Европой! Слишком часто упускается из виду тот факт, что Германия в настоящее время контролирует судьбы и ресурсы свыше 300 миллионов человек в оккупированных ею и так называемых союзных с ней странах. Конечно, внутри этих стран имеется оппозиция, нередко практикуется саботаж, но все-таки Советскому Союзу сейчас приходится вести борьбу против громадной концентрации силы, далеко превосходящей силы старой империи кайзера. Вот где лежит основная причина того, что в ходе войны наступил столь опасный момент!

Отсюда я сделал естественный вывод: чтобы выправить положение, чтобы выйти из зоны опасности не только для СССР, но и для всех союзников, необходимо срочное создание в 1942, а не в 1943 г. эффективного второго фронта во Франции. Необходимо создание единой стратегии всех союзников и срочная мобилизация всех их ресурсов. Пора снять с плеч советского народа хотя бы часть той непомерной тяжести, которую ему приходилось нести в течение минувших 13 месяцев.

Возвращаюсь к моей записи в дневнике:

"Во время моей речи в зале царило напряженное молчание... Местами речь прерывалась бурными аплодисментами, - например, когда я сказал, что союзникам больше всего нужна единая стратегия. То же самое было, когда я заметил, что упование на громадные цифры потенциальных ресурсов союзников является одной из самых опасных форм самоуспокоенности... Когда я упомянул, что вопрос о втором фронте впервые был нами поставлен в июле 1941 г., по аудитории прошел точно ток.

После моей речи последовали вопросы. Их было много, но враждебных почти не было.

Затем Ллойд-Джордж увел меня в свою комнату в парламенте. Пришла Меган*. Было уже 4.15. Собрание продолжалось немногим больше часу. Подали чай. Мы пили и беседовали. Старик говорил, что за всю свою долгую парламентскую жизнь он немного запомнит собраний, подобных сегодняшнему, - по количеству присутствующих, по напряженному вниманию аудитории, по впечатлению, произведенному на слушателей моим сообщением.

* (Дочь Ллойд-Джорджа, депутат парламента.)

- Хорошо, что вы были "frank" (откровенны), почти "brutal" (брутальны). Это подействовало. У вас было трудное положение, но вы справились очень ловко с своей задачей: пошли достаточно далеко в своем изложении и все-таки не переступили дипломатических рамок... От вас депутаты узнали правду. Правительство ведь их кормит сахарным сиропом...

- Но каков может быть практический результат? - задал я вопрос.

Ллойд-Джордж пожал плечами. Сам он прекрасно понимает всю важность второго фронта именно в 1942 г. ...Но Черчилль проявляет странную, непонятную пассивность".

Я ушел от Ллойд-Джорджа с двойственным чувством: я был доволен, что выступил на собрании парламентариев, - это был мой долг, и я его выполнил, - и вместе с тем я испытывал горечь от сознания, что, судя по всем признакам, второго фронта в 1942 г. все-таки не будет. Скептицизм Ллойд-Джорджа только подтверждал мои опасения.

В половине первого ночи неожиданно раздался звонок от премьера. Секретарь просил меня немедленно приехать на Даунинг Стрит, 10.

Я невольно встревожился. В чем дело? Что случилось? Какой-то внутренний голос говорил мне, что ночное приглашение к Черчиллю как-то связано с сегодняшним собранием, но как? Я не сомневался с самого начала, что мое выступление перед депутатами с требованием второго фронта вызовет неудовольствие и, возможно, даже раздражение в правительстве, в частности у Черчилля... Неужели премьер хочет высказать мне свое неодобрение? И неужели это такая срочная вещь, что посла надо звать в первом часу ночи?..

Продолжаю по записи в моем дневнике от 30 июля:

"Когда я вошел в кабинет премьера, Черчилль сидел за столом заседаний правительства. Он был в своем неизменном "костюме сирены", поверх которого был накинут пестрый халат черно-серого цвета. Рядом сидел Идеи в туфлях и зеленой бархатной куртке, которую он одевает "дома" по вечерам. Оба выглядели утомленными, по возбужденными. Премьер был в одном из тех настроений, когда его остроумие начинает искриться добродушной иронией и когда он становится очень привлекательным.

- Вот, посмотрите, годится ли это куда-нибудь? - с усмешкой бросил Черчилль, протягивая мне какую-то бумажку.

Я быстро пробежал поданный мне документ.

Это был текст послания премьера к Сталину, который начинался словами: "Я хотел бы, чтобы Вы пригласили меня встретиться с Вами лично в Астрахани, на Кавказе или в каком-либо другом подходящем месте. Мы могли бы совместно обсудить вопросы, связанные с войной, и в дружеском контакте принять совместные решения .

- Конечно, он стоит и стоит многого! - откликнулся я, прочитав послание.

Еще бы: встреча Черчилля со Сталиным могла бы иметь очень большие последствия. И я всячески поддержал намерение премьера... Я поинтересовался, поехал ли бы Черчилль в Москву, если бы Сталин не смог приехать на юг? Премьер заколебался, но в конце концов дал понять, что в крайнем случае он готов согласиться на Москву.

Я обещал немедленно снестись с Москвой, так как Черчилль собирался 1 августа улетать в Каир - у него там были срочные дела - и оттуда уже продолжить путь в СССР...

Иден провожал меня до двери. Прощаясь, он как бы невзначай сказал:

- Как было бы хорошо, если бы вы могли поехать с премьером!

Я ответил, что очень хотел бы поехать, но что решение этого вопроса зависит от Советского правительства...

О сегодняшнем собрании ни Черчилль, ни Иден не обмолвились ни звуком. И все-таки у меня осталось неясное ощущение, что послание Черчилля каким-то образом связано с этим собранием, но каким?..*"

* ("Переписка...", т. I, стр. 55.)

Послание Черчилля в ту же ночь ушло в Москву, а 1 августа уже был получен ответ Сталина, который я немедленно же передал премьер-министру. В нем Сталин официально приглашал Черчилля приехать в Москву в удобное для него время "для совместного рассмотрения неотложных вопросов войны против Гитлера, угроза со стороны которого в отношении Англии, США и СССР теперь достигла особой силы".

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2016
Обязательное условие копирования - установка активной ссылки:
http://art-of-diplomacy.ru/ "Art-of-Diplomacy.ru: Искусство дипломатии"