предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава двадцать первая. Возникновение третьего очага войны и дальнейшее наступление поджигателей войны (1935-1936 гг.) (проф. Панкратова А. М.)

Финал марсельского дела

Убийство Барту развязывало руки фашистским поджигателям войны и их пособникам. Одним из таких пособников стал новый французский министр иностранных дел Пьер Лаваль.

Лаваль во многом представлял прямую противоположность своему предшественнику. Луи Барту являлся одним из образованнейших людей Франции. Член Французской академии, блестящий оратор и публицист, автор широко известных работ о Мирабо и Ламартине, Гюго, Вагнере и Бодлере, страстный любитель книги, Барту привлекал симпатии людей своей высокой культурой. Четырнадцать раз он был министром. Накануне первой мировой войны, в 1913 г., он стоял во главе правительства. На посту премьера, невзирая на недовольство средней и мелкой буржуазии и особенно зажиточного крестьянства, этот гуманист и эстет твёрдой рукой провёл закон о трёхлетней военной службе, сыгравший важную роль в деле подготовки Франции к вооружённой борьбе с империалистической Германией.

Барту ненавидел Германию как подлинный французский патриот. Сын лавочника из Олорен-Сент-Мари, затем провинциальный адвокат, далее депутат, министр в составе ряда кабинетов, наконец, глава правительства, Жан-Луи Барту оставался неизменно верен заветам великодержавной французской политики. Франция - оплот буржуазного порядка в Европе; сильнейшее государство континента, призванное вместе с союзниками охранять Версальский мир; могущественная держава, уже отплатившая милитаристической Германии за позор франко-прусской войны, буржуазно-демократическая республика, выросшая в мировую колониальную империю, - таковы были основы внешнеполитической программы Луи Барту. Нужно отдать должное этому государственному деятелю. Широкий исторический кругозор, верное чувство действительности, ясное сознание национальных интересов Франции помогали ему разбираться в международной обстановке и находить в ней правильный путь. На конференции в Генуе в 1922 г. Луи Барту выступал ещё против Советской России как убеждённый враг социализма, как противник разоружения, как сторонник дальнейшего прямого нажима на побеждённую Германию. Но проходит несколько лет. Действительность убедила того же Барту, что Советский Союз представляет силу мирового значения и что только в сотрудничестве с ним может быть обеспечена международная безопасность в Европе. И вот в Женеве, перед вступлением Советского Союза в Лигу наций, Барту в замечательной речи доказывает необходимость такого сотрудничества со страной социализма. Разумеется, сам он не отрекается от своей принадлежности к классу буржуазии. Барту был лишь выразителем интересов наиболее передовой части этого класса, которая в лице Советского Союза видела надёжнейший оплот борьбы против войны, грозившей буржуазной Франции не только возможностью поражения, но и глубочайшими социальными потрясениями. И вот со всей решительностью Луи Барту вступает на путь борьбы с поджигателями войны; он развивает необычайную для своего возраста энергию, ратуя за организацию союза сторонников мира против агрессора. Фашисты знали, кого они убивали в Марселе. В лице Барту они устраняли своего опаснейшего противника, пламенного французского патриота, одного из лучших представителей дипломатии большого стиля, каких знала буржуазная Франция.

Пьер Лаваль

Сын трактирщика из Оверни, бедствующий гимназист, впоследствии неимущий студент Парижского университета, мелкий адвокат, довольствующийся гонораром в 25 франков за любое дело, далее мэр парижского предместья Обервилль, с 1914 г. - депутат палаты, один из самых левых членов социалистической партии - таковы начальные этапы личной и общественной биографии Пьера Лаваля. Совершенно иной представляется его дальнейшая карьера. В 1930 г. Лаваль - уже богач, наживший аферами миллионы, хозяин нескольких провинциальных газет, собственник доходнейшего поместья "Ла Корбьер" в Нормандии, обладатель увесистого пакета акций минеральных вод Виши, обитатель аристократической виллы "Сайд" в одном из наиболее изысканных районов Парижа. Лаваль уже ушёл из социалистической партии. В парламентских кулуарах ему приятельски пожимают руку правые депутаты. С ним ведёт интимные застольные беседы Андрэ Тардье, начавший свою политическую карьеру с попыток продаться немцам, ради власти готовый предать любого из своих друзей и покровителей, как он и сделал со своим "патроном" Клемансо, и до конца дней своих мечтавший о том "решающем часе", который сделает его, Тардье, диктатором Франции. Лаваль шепчется и с продажным агентом Германии де Бриноном; он приближает к себе грязного провокатора Дорио, которого ценит за горластую демагогию, звериную ненависть к коммунистам и умение сколачивать банды фашистских погромщиков. Сочувственно присматривается он и к полковнику де ла Року, бывшему контрразведчику, а затем вожаку "Боевых крестов" - военизированной контрреволюционной организации, французского издания германского "Стального шлема".

Лаваль нашёл себя; он обрёл и свою стихию. Выходец из среды мелкой буржуазии, стяжатель, спекулянт и честолюбец, он отдаёт себя на службу тем, в ком видит истинных хозяев Франции: за Лавалем стоит монополистический капитал, отбрасывающий такие демократические предрассудки, как парламентские методы управления страной, подбирающий себе на службу пролаз, авантюристов, людей без чести и совести, мечтающий укротить рабочий класс при помощи террористической диктатуры, видящий в фашистской Германии и Италии не врагов французского народа, а сродную себе классовую силу.

Пока Лаваль ещё не проявил с полной очевидностью своей вражды к "левым" и тяготения к фашизму, наружность его служила благодарным предметом для карикатуристов Гитлера. Впоследствии, когда Лаваль стал лакеем Гитлера, эти издевательства над "типом французского негроида" разом прекратились: по приказу Геббельса, внешность предателя Франции неожиданно приобрела в немецко-фашистских иллюстрациях черты почти "арийской правильности". Но и сами соотечественники Лаваля далеко не всегда беззлобно подсмеивались над его наружностью. Приземистая фигура овернца, его оливковое лицо, толстые губы, щербатый рот, густая и неопрятная шевелюра являлись предметом весьма нелестных острот. Одни называли Лаваля продавцом фиг, другие - цыганом и лошадиным барышником, третьи ио поводу общеизвестного пристрастия Лаваля к белому галстуку саркастически замечали, что этот галстук - единственное светлое пятно на тёмной фигуре министра. Смеялись и над анекдотическим невежеством Лаваля, в особенности в области истории и географии. Вспоминали, между прочим, как в ответственнейшем разговоре с руководителями внешней политики одной из великих держав этот министр иностранных дел Франции с бесподобным апломбом относил Персию к прибрежным черноморским странам. Вскоре после этого конфузного случая на стене роскошного министерского кабинета, на Кэ д'Орсэ, услужливой рукой одного из ближайших сотрудников Лаваля была повешена новенькая географическая карта.

Став министром иностранных дел Франции, Пьер Лаваль прежде всего постарался мирно покончить с делом о марсельском убийстве. Рассмотрение этого вопроса состоялось в Совете Лиги наций 7-10 декабря 1934 г. в связи с заявлением Югославии о соучастии венгерского правительства в марсельском преступлении. Лаваль произнёс в Совете самую двусмысленную речь. Он начал с патетического заявления, что "в этот серьёзный час Франция стоит плечом к плечу с Югославией"; закончил же он своё выступление угодливым пожеланием, чтобы Венгрия сама нашла у себя виновных и положила конец их деятельности. В таком же духе, в результате закулисных переговоров и под нажимом французской дипломатии, была составлена и принята резолюция Совета Лиги наций по делу о марсельском злодеянии.

Лаваль торжествовал. Он знал, что им довольны и в Берлине, и в Будапеште, и в Риме. Действительно, вскоре Лаваль получил любезное приглашение Муссолини посетить Рим для переговоров.

Римский сговор (7 января 1935 г.)

Лаваль выехал из Парижа в Рим как "вестник мира". Он был весьма приветливо принят Муссолини, с которым имел четыре долгих совещания, из них три в присутствии советников и одно в секретнейшем tete-a-tete. После первых двух совещаний было опубликовано достигнутое соглашение по австрийскому вопросу. После третьего, секретного, собеседования Лаваль объявил, что соглашение достигнуто по всем пунктам.

Общая декларация в результате римского совещания 7 января 1935 г. была опубликована 11 января. В ней сообщалось, что оба правительства намерены "развивать традиционную дружбу, соединяющую обе нации, и сотрудничать в духе взаимного доверия в деле сохранения общего мира".

Только позднее, 15 апреля 1935 г., было опубликовано соглашение Лаваля с Муссолини об исправлении франко-итальянской границы в Африке. Сам Муссолини, говоря об этих приобретениях Италии, карикатурно преуменьшал их значение: "Я получил недавно от французов 110 тысяч квадратных миль Сахарской пустыни... - иронизировал он. - Знаете, сколько жителей имеется на этой бесплодной территории? 62... Их пришлось искать, как иголку в стоге сена. Они нашлись в конце концов в затерянной в песках долине, где, однако, не оказалось достаточного количества воды для её обработки"1.

1 ("Survey of International Affairs", 1935, v. I, p. 104-105.)

Муссолини напрасно прикидывался простаком. Ценность полученных им территориальных приобретений заключалась в 22 километрах береговой линии против Баб-эль-Мандебского пролива. С точки зрения завоевательных планов Муссолини в Африке этот береговой участок имел весьма существенное стратегическое значение. Недаром взволновались англичане, обеспокоенные за Красное море и за свой Аден. Возмущены были и французские военные круги, прекрасно понимавшие неудобство беспокойного итальянского соседства для французской колонии Сомали.

Вдобавок Италии передавался остров Думейра и предоставлялись 20% акций железной дороги, соединяющей французский порт Джибути со столицей Абиссинии Аддис-Абебой.

Со своей стороны Муссолини частично удовлетворил претензии французского правительства относительно подданства итальянских поселенцев в Тунисе. Стороны договорились о том, что итальянскую национальность сохранят дети итальянских родителей в Тунисе, которые родятся до 1945 г. После 1965 г. итальянцы-поселенцы Туниса лишатся права принимать итальянское гражданство.

Соглашение 7 января предусматривало заключение Дунайского пакта. Признавая независимость Австрии необходимым условием сохранения мира в Европе, Лаваль и Муссолини намечали открыть переговоры о гарантиях неприкосновенности австрийских границ.,В этом соглашении в первую очередь должны были принять участие Италия, Франция, Польша, Румыния, а за ними и другие государства.

22 марта 1935 г. все соглашения, подписанные Лавалем и Муссолини в Риме, были ратифицированы французской Палатой депутатов.

Докладывая французской Палате, а затем и Сенату о римских соглашениях, Лаваль заверял, что он достиг в Риме всего, о чём мог только мечтать Барту: ослаблена связь между Гитле ром и Муссолини; Италия склоняется на сторону Франции; обеспечена независимость Австрии; укреплены основы европейского мира.

Но Лаваль благоразумно умалчивал, о чём с глазу на глаз он дополнительно договорился с Муссолини. Впоследствии стало уже точно известно, что во время приёма во французском посольстве в Риме, в палаццо Фарнезе, два ренегата социалистических партий, удалившись в уединённый покой, решили между собой судьбу абиссинского народа. Муссолини открыл Лавалю свой план захвата Абиссинии (Эфиопии). Лаваль не возражал. Больше того, он вполне определённо дал понять Муссолини, что французское правительство не будет препятствовать осуществлению его замысла. Руки Муссолини были развязаны. Нападение на мирное африканское государство становилось для него теперь лишь вопросом времени. Был доволен собой и Лаваль. Кстати, ему дана была аудиенция у римского папы. Глава католической церкви отечески ласково принял раскаявшегося социалиста и бывшего безбожника. Папа не мог не знать, что Лаваль прибыл в Рим с оливковой ветвью мира. В груди святейшего отца билось итальянское сердце: ему приятно было убедиться, что Франция идёт навстречу великодержавным стремлениям Италии и что она не препятствует осуществлению мечтаний Рима о господстве над миром. Вместе с папским благословением Лаваль возведён был в звание графа римской курии. Легко представить себе, как льстил этот новый титул тщеславию вульгарного честолюбца из Оверни.

Позднее в откровенных беседах Лавалю ставился вопрос, зачем он поощрял Муссолини к нападению на Абиссинию. Ухмыляясь и подмигивая, "торговец фигами" выбалтывал по этому поводу свои дипломатические расчёты. Италия, видите ли, перенаселена. Её собственные ресурсы ничтожны. Она стремится выйти из своих границ, чтобы получить новые территории, рынки, запасы сырья. Было бы бедой для всей Европы, если бы итальянская экспансия прорвалась на Балканы, в дунайские области или на Ближний Восток. Это неизбежно повело бы к общеевропейской войне. Не лучше ли поэтому отвести в сторону, "канализировать" эту беспокойную итальянскую стихию? Пусть она направится в африканские пустыни. Там она разольётся и, быть может, успокоится. Тогда и Франция со своими друзьями и союзниками в Европе будет ограждена от итальянского напора.

Не успел Лаваль покинуть Рим, как фашистский "большой совет" объявил, что на случай возможных событий правительством принимаются необходимые военные меры. Девять месяцев спустя, в октябре 1935 г., итальянские войска ворвутся в Абиссинию. Третий очаг войны запылает на кратчайших путях из Европы в Азию.

Подготовка Италией войны против Эфиопии (Абиссинии)

Фашистская Италия упорно стремилась осуществить сволю империалистическую программу путём увеличения своих колониальных владении за счет захвата плохо лежащих чужих земель. Восточная Африка являлась ближайшим предметом этих вожделений. В итальянском Министерстве колоний, во главе которого с января 1935 г. стал сам Муссолини, возник план объединения Эритреи и Сомали в обширную колониальную территорию с включением в неё Абиссинии. Бывший министр колоний, специалист по абиссинскому вопросу, маршал де Боно был назначен верховным комиссаром итальянских колоний Восточной Африки. У над с 1934 г. началась отправка итальянских войск и военных материалов в Эритрею. Той же осенью на границах Абиссинии с итальянскими колониями возник ряд инцидентов. Особенно серьёзное столкновение произошло 5 декабря 1934 г. возле колодца Уал-Уал, в юго-восточной области Абиссинии, пограничной с Итальянским Сомали. Вторгшись на территорию Абиссинии, итальянские войска пустили в ход танки, артиллерию и самолёты.

Абиссинское правительство заявило Италии протест. Однако столкновения не прекращались. Через Суэцкий канал?

в Эритрею продолжали прибывать всё новые транспорты с итальянскими войсками. В начале января 1935 г. Абиссиния обратилась к Лиге наций, требуя её вмешательства. Но к этому времени Лаваль уже успел договориться с Муссолини и "подарил ему Эфиопию". Что касается Англии, то позиция её дипломатии в абиссинском вопросе была по меньшей мере недальновидной: сна не учитывала, что удар по Абиссинии направлен также и против Англии, против её путей из Европы в Индию, в Азию. В секретном докладе так называемой комиссии Джона Мэффи доказывалась незаинтересованность Англии в судьбе Эфиопии.

"В Эфиопии или по соседству с ней, - гласил этот документ, - у Англии нет таких жизненных интересов, которые требовали бы противодействия со стороны правительства его величества покорению Эфиопии Италией. Итальянский контроль над Эфиопией был бы с некоторых точек зрения даже выгоден для Англии". Для Англии достаточно защитить интересы Египта на водах озера Тан. В отношении Эфиопии она вполне может довольствоваться принципом открытых дверей. Впрочем, Англия, пожалуй, была бы непрочь пойти и на раздел Абиссинии, если бы только удалось выгодно договориться с Италией. "Было бы хорошо воспользоваться случаем, чтобы добиться, если возможно, исправления границ Британского Сомали, Кении и Судана", - многозначительно отмечал доклад Мэффи1.

1 (Schuman, Europe on the Eve, 1933-1939, p. 174.)

О том, что английское правительство было не безгрешно в отношении Абиссинии, поведал сам Муссолини в одном из своих позднейших интервью. По его словам, в январе 1935 г. через итальянского посла в Лондоне он передал английскому Министерству иностранных дел предложение "рассмотреть специальное соглашение в целях гармонического развития итальянских и английских интересов в Эфиопии". Английское министерство дало уклончивый ответ; всё же оно занялось изучением предложений Муссолини. Но тот уже решил не ждать. Сговор с Лавалем придал ему смелости. К тому же и внутреннее положение в стране с расстроенными финансами, с угрожающим падением жизненного уровня населения, с ростом общего недовольства толкало фашистское правительство на путь завоевательных авантюр.

Саарский плебесцит (13 января 1935 г.)

Римский сговор Муссолини с Лавалем ободрил и германских империалистов.

Немецко-фашистская печать торжествовала. Она заявляла, что римский пакт означает "коренную перемену в политическом механизме Европы": он устанавливает "новый курс французской политики в отношении Германии". "Теперь имеется перспектива, - гласила передовая статья "Berliner Tageblatt" от 10 января 1935 г., - что Италия и Франция, приноравливаясь друг к другу, пожелают совместно выступить в дискуссии о вооружениях... Мы не сомневаемся, - заключала газета, - что в отношении Германии будет проявлена максимальная тактичность".

Правительство Гитлера решило воспользоваться благоприятной обстановкой, чтобы заняться подготовкой плебисцита по саарскому вопросу.

Как в Саарской области, так и во Франции агентура Гитлера развернула бешеную кампанию за присоединение Саара к Германии. Ещё в 1934 г. "бюро", руководимое Риббентропом, поставило во главе своей французской секции одного из активнейших эмиссаров Гитлера, Отто Абеца. Задачей этого агента было организовать германскую "пятую колонну" во Франции. Женатый на француженке, вхожий в круги крупных французских промышленников и финансовой знати, Абец энергично принялся за свою работу. Большую поддержку оказал ему граф де Полиньяк, директор той самой фирмы шампанских вин, представителем которой в Германии был когда-то Риббентроп. В кругу своих французских покровителей Абец играл роль вестника мира, явившегося из Германии. Он доказывал, что Германия - единственный защитник Европы против большевизма. "Красную опасность" он изображал в самом устрашающем виде. Скоро у Абеца установились связи с "Боевыми крестами" и с теми организациями, в которых преобладало фашистское влияние, - Союзом бывших фронтовиков, Лигой налогоплательщиков и др. Представителю французского Союза бывших фронтовиков, депутату Жану Гуа, он даже вручил личное приглашение Гитлера приехать в Берлин. Польщённый такой честью, Жан Гуа отправился в германскую столицу вместе с членом парижского муниципалитета Мунье; там они были весьма приветливо приняты Гитлером. В конце ноября 1934 г. с ответным визитом прибыл в Париж сам Риббентроп. Разумеется, Лаваль оказал ему самый предупредительный приём.

Плодом свидания Риббентропа с Лавалем явилось соглашение по вопросу о плебисците в Саарской области. В частности Риббентроп добился от Лаваля обещания отказаться от требования дополнительного плебисцита в Сааре через 10 лет, если первым туром вопрос о принадлежности этой области будет решён в пользу Германии. Со своей стороны Риббентроп заверил французское правительство, что после проведения плебисцита Германия не будет иметь к Франции никаких территориальных претензий.

Лаваль делал всё, чтобы угодить Берлину. За два дня до плебисцита он заявил, что "Франция не заинтересована в его исходе". Нетрудно представить, какое впечатление произвело это заявление французского министра иностранных дел па то группы населения Саарской области, которые вели борьбу за её присоединение к территории Франции.

Плебисцит состоялся 13 января 1935 г. Из 539 тысяч голосовавших 477 тысяч высказались за присоединение Саара к Германии; свыше 46 тысяч подали голос за сохранение прежнего управления области под контролем Лиги наций; только 2 тысячи голосовали за её присоединение к Франции. Немцы имели полное основание быть довольными Лавалем. Он сделал всё, что требовалось. Впрочем, благоприятный для Германии исход голосования обеспечен был прежде всего работой её агентуры; он достигнут был огромными денежными затратами, широко развёрнутой пропагандой и применением террора против непокорных элементов.

На исход плебисцита оказала влияние и позиция Англии и Италии. Английская дипломатия решительно возражала против сохранения в Сааре управления Лиги наций; по её мнению, оно являлось обременением Лиги слишком ответственными обязательствами. Что касается итальянской дипломатии, то она заняла в саарском вопросе лукавую позицию стороннего наблюдателя. В Риме заявляли, что саарский вопрос не имеет общеевропейского значения: он-де касается только Франции и Германии.

Лиге наций оставалось подтвердить то, что произошло. Согласно её решению, с 1 марта 1935 г. Саарская область переходила к Германии. Французский генеральный штаб потребовал было после плебисцита распространения режима демилитаризации на Саарскую область. Предложение это было уже внесено на рассмотрение Лиги наций. Но правительство Фландена и Лаваля не поддержало позиции своего высшего командования. Проект генерального штаба был снят с обсуждения.

Успех плебисцита в Саарской области окрылил немецких фашистов. Печать Гитлера открыла шумную кампанию за возвращение Германии всех "немецких областей", отнятых у неё по Версальскому договору.

"Теперь мы отобрали Саарскую область; мы отберём и Эльзас-Лотарингию, и Данцигский коридор, и Мемельскую область, и немецкую Чехию", - грозилась газета "Munchener Zeitung".

"После саарского голосования начинается борьба за северный Шлезвиг", - вторила газета "Nord-Schleswigsche Zeitung".

Центральный орган национал-социалистской партии "Volkischer Beobachter" требовал народного голосования в "восточном Сааре", именуя так Мемельскую область.

Итоги саарского плебисцита обсуждались на совещании Гитлера с его ближайшими сотрудниками. Общее мнение было таково, что теперь можно пойти на риск открытых нарушений Версальского договора и прежде всего в вопросе вооружения Германии.

Перевооружение Германии

14 января 1935 г., на другой день после плебисцита, автор "Берлинского дневника" Германии американский журналист Ширер с удовлетворением отметил в своём "Дневнике":

"Итак! По крайней мере одна из причин напряжённого положения в Европе исчезает. Гитлер сказал и повторил вчера по радио, что Саар был последней территорией, о которой шёл спор с Францией"1.

1 (William L. Shirer, Berlin Diary, "The Journal of a Foreign Correspondent", 1934-1941, New York 1941, p. 26.)

Однако миролюбивым декларациям Гитлера противоречили факты. Германия лихорадочно вооружалась. Хотя бюджет германского военного министерства уже не публиковался, ни для кого не составляли секрета огромные ассигнования на военные нужды Германии. Оборонные заводы в стране работали с полной нагрузкой. Военным обучением было охвачено всё население Германии.

Ещё летом 1934 г. Германию посетил американский журналист Гамильтон Фиш Армстронг. Он пришёл к выводу, что Германия "вновь вступила на путь Вильгельма II и стремится установить свою гегемонию в Европе". В своих статьях в журнале "Foreign Affairs" Армстронг сообщал, что в демилитаризованной зоне немцами строятся аэродромы. Лондон получил достоверную информацию о массовом производстве в Германии новых бомбовозов, могущих в кратчайший срок перелетать Ламанш. Заводы Круппа ассигновали 24 миллиона марок на расширение и улучшение своего производства; число рабочих на этих предприятиях увеличилось на 7 тысяч человек.

Явочным порядком создавалась германская военная авиация. Чтобы найти какой-либо предлог для оправдания этого нарушения Версальского мира, Министерство пропаганды Геббельса прибегло к дерзкой мистификации. 24 июня 1933 г. во всех немецких газетах было напечатано крупным шрифтом на первой странице следующее сенсационное сообщение:

"Красная зараза над Берлином. Иностранные самолёты неизвестного типа. Им удалось уйти неопознанными. Германия беззащитна. Завтра могут быть пущены газы либо сброшены зажигательные бомбы".

Тут же были сообщены следующие подробности:

"Берлин, 23 июня 1933 г. Сегодня днём иностранные самолёты неизвестного в Германии типа появились над Берлином и сбросили над районом правительственных учреждений и в восточных кварталах столицы листовки, в которых всячески поносилось германское правительство. Немедленно уведомлена была воздушная полиция. Но она не имеет собственных машин, а спортивные самолёты, находящиеся на аэродроме, не могли равняться в скорости с иностранными самолётами. Поэтому последним удалось скрыться, не будучи опознанными".

"Всякой птице дано защищать себя, если нападают на её гнездо, - плаксиво сетовало сообщение. - Одной лишь Германии приходится беспомощно наблюдать, как высматривается её гнездо, которое может в скором времени подвергнуться разрушению. Крылья Германии подрезаны, и когти её подстрижены" .

Сообщение заканчивалось требованием немедленного принятия мер "для прекращения беззащитного состояния Германии в воздухе"1.

1 (Oswald Dutch, Hitler's 12 Apostles, New York 1940, p. 72 ss.)

По поводу вышеприведённого сообщения представители всех иностранных держав в Берлине произвели тщательное расследование. Оказалось, что никакие иностранные самолёты над Германией не появлялись: никто не видел ни этих самолётов, ни листовок, которые будто бы были сброшены над Берлином; не было замечено никаких самолётов неизвестного типа и за пределами Берлина.

Тем не менее после "налёта" таинственных воздушных машин, напугавших Министерство пропаганды Геббельса, в Германии начали строить так называемые полицейские самолёты, которые явились родоначальниками германского военно-воздушного флота. Главным организатором военной авиации в гитлеровской Германии стал Геринг. После прихода Гитлера к власти на первом же заседании нового кабинета Геринг потребовал "содействия лётному спорту и возвращения всех испытанных военных пилотов к практическому воздухоплаванию".

Газета "Angriff" дала к речи Геринга о воздушном флоте вызывающий комментарий: "Либо все державы разоружатся и уничтожат свои, военные самолёты, либо Германия приступит к созданию своего собственного воздушного флота".

Вскоре развернулась деятельность так называемых невоенных организаций воздушного сообщения в Германии. В короткий срок страна покрылась сетью лётных клубов, аэродромов, планёрных школ. 1 марта 1935 г. в Германии уже имелась первая немецкая бомбардировочная эскадрилья.

Одновременно расширялась и германская военная индустрия. Пущена в ход была крылатая формула Геринга: "Пушки вместо масла". Население Германии было посажено на голодный продовольственный паёк. Зато восстанавливались, расширялись н заново строились мощные военные предприятия.

По условиям Версальского договора2, в самой Германии могло работать лишь несколько крупных заводских цехов или небольших военных заводов, местонахождение и число которых было строго обусловлено союзными державами. Однако все легальные военные заводы значительно расширили своё производство. Ряд заводов производил вооружение нелегально: детали изготовлялись в Германии, а сборка переносилась за границу, в отделения немецких фирм. Такое отделение имело в Швеции авиационное предприятие Юнкерса. Там же было организовано и отделение общества Ауэра, которое специализировалось на производстве противогазов.

2 (Статья 168 Версальского договора гласила: "Изготовление оружия, снаряжения и всякого рода военного материала может производиться лишь на тех заводах или фабриках, местонахождение которых будет доведено до сведения и представлено на одобрение правительств главных союзных и объединившихся держав и число которых эти последние оставляют за собой право ограничить".)

Ассортимент военной промышленности на предприятиях Германии расширялся. Фирма Полтера стала производить пушки калибра 77. Бохум-Вестфальская компания начала вырабатывать гранаты. Предприятия "Рейнметалл" в Дюссельдорфе превратились в базу производства артиллерии1.

1 (Подробные сведения см., например, Дороти Вудман, Германия вооружается и Klotz, Secret armaments of Germany.)

Для финансирования вооружений правительство Гитлера сокращало расходы на социальные нужды, увеличивало налоги, выпускало внутренние займы. Одновременно оно прекращало платежи по заграничным обязательствам.

Так, например, Германия оплачивала золотом военные материалы, покупаемые у крупной английской фирмы "Виккерс-Армстронг". В то же время она отказывалась платить за закупленную ланкастерскую пряжу.

Борьба за воздушный флот в Англии

Вооружения Германии, особенно в области авиации, вызывали тревогу в Англии. В ответ английский премьер Болдуин огласил 19 июля 1934 г. программу воздушных вооружений Британии.

30 июля 1934 г. Болдуин выступил с речью по этому вопросу в Палате общин. "С того времени, - заявил он, - как авиация начала играть свою роль, старые границы более не существуют. Если вы помышляете об обороне Англии, то не думайте больше о меловых скалах Дувра; думайте о Рейне, - там находятся наши границы".

О военной угрозе Англии со стороны Германии настойчиво предупреждал общественное мнение своей страны Уинстои Черчилль.

"Я очень сожалел бы, - заявлял он ещё в 1932 г. на одном из заседаний Палаты общин, - если бы увидел, что военные силы Франции и Германии уравновешиваются... Я хочу сказать тем, кто желал бы такого уравнения: "Вы, значит, стоите за войну?" Что касается меня, то я хотел бы, чтобы такое уравнение между этими двумя странами не произошло ни при моей жизни, ни при жизни моих детей".

После захвата Гитлером власти в Германии Черчилль самым решительным образом стал выступать против всяких проектов разоружения. Он настаивал на том, чтобы Англия и Франция, напротив, усилили свои вооружения, особенно военную авиацию. "Факт первостепенной важности, - подчёркивал в своих статьях и речах Черчилль, - что Герлтания стала снова вооружаться. Мы читаем о необыкновенных размерах импорта чугуна, никеля и других необходимых для войны материалов. Мы читаем о психозе войны, овладевшем страной. Мы видим, как в умы германской молодёжи внедряется философия жажды крови, неслыханная со времён варварства"... "Лига разоружённых наций будет столь же беспомощна, как и любая из этих наций"1.

1 (Winston Churchill, While England slept, p. 13, 128.)

28 ноября 1934 г., по настоянию Черчилля, Болдуин огласил в Палате общин имевшиеся в его распоряжении данные о германских воздушных силах. По его сообщению, Германия располагала в это время военными самолётами в количестве от 600 до 1 000 единиц.

Накануне, 27 ноября 1934 г., английское правительство представило германскому Министерству иностранных дел меморандум с предупреждением о недопустимости недозволенных Германии вооружений, в частности в области авиации.

Английский посол в Берлине сэр Эрик Фиппс рассказал американскому послу в Германии Додду, как встречено было Гитлером это представление британского правительства.

"Меня попросили к рейхсканцлеру в тот же день, в 5 часов, - записывает рассказ посла Додд. - Я прочитал ему некоторые выдержки из английского меморандума. Он вскочил с места, забегал по комнате и, размахивая руками, заявил: "Все окружающие нас страны вооружаются. Сами они имеют 10 тысяч самолётов и всё-таки жалуются на то, что мы, немцы, имеем тысячу". Он продолжал кричать и суетиться. Фон Нейрат присоединился к нему. Я ушёл с чувством отвращения".

"Гитлер был бы очень рад начать войну, если бы он имел для этого достаточно сил, - говорил Фиппс Додду. - Теперь вся Европа должна денно и нощно следить за Германией и объединиться против неё".

Додд согласился с выводами Фиппса. "Я тоже считаю это необходимым, - записал он 31 августа 1934 г., - иначе Европа когда-нибудь рухнет под ударами тысяч самолётов, сбрасывающих бомбы и отравляющие газы" 2.

2 (Dodd William, and Martha Dodd, Ambassador Dodd's Diary, 1933-1936, New York 1941, p. 197.)

Лондонская программа (3 февраля 1935 г.)

Далеко не все представители руководящих политических кругов Англии и Франции, разделяли опасения послов Великобритании и Соединённых штатов.

11 января 1935 г. принц Уэльский одобрил решение английского союза фронтовиков - Британского легиона - послать делегацию в Германию. С официальным визитом к Гитлеру приехал представитель английских профашистских кругов лорд Аллеи Гартвуд. Гитлер принял его с подчёркнутым радушием. Он заверил своего гостя, что Германия стремится к дружбе с Англией и к миру со всей Европой. "Германия нуждается, - заявил Гитлер, - в 40-50 годах неомрачённого мира. Нынешнее поколение Германии не ставит своей задачей подготовку новой войны; напротив, оно стремится ликвидировать последствия мировой войны"1

1 ("Deutschland - England", 1933-1939. Die Dokumente des. deutschen Friedens, S. 50.)

Гитлер всячески стремился убедить лорда Гартвуда, что притязания Германии вполне закономерны и притом достаточно скромны. "Германия претендует лишь на равноправие и на безопасность своих границ", - твердил он.

"Если Германия добивается отмены военных статей Версальского договора, то лишь потому, что они унижают её национальное достоинство".

Лорд Аллен Гартвуд был вполне удовлетворён заверениями главы национал-социалистской Германии. Со своей стороны он обещал Гитлеру, что будет всячески содействовать соглашению между Англией и Германией. По возвращении в Англию он действительно стал играть роль поручителя за миролюбие Гитлера в отношении Англии.

1-3 февраля 1935 г. в Лондоне состоялось совещание главы французского правительства Фландена, министра иностранных дел Франции Лаваля и английского премьера и министра иностранных дел Саймона. 3 февраля было опубликовано официальное коммюнике от имени обоих правительств. Оно подчёркивало необходимость тесного сотрудничества европейских наций и устранения всяких поводов для новой гонки вооружений.

В качестве "предпосылки для организации дела безопасности Европы" англо-французская декларация выдвигала требования "непосредственного и эффективного сотрудничества с Германией".

Лондонская декларация предлагала:

1) заключение воздушной конвенции между западными державами (Англией, Францией, Бельгией, Италией и Германией),

2) заключение Дунайского пакта, гарантирующего независимость Австрии,

3) заключение Восточного пакта о взаимопомощи,

4) возвращение Германии в Лигу наций.

За исключением Восточного пакта, все остальные предложения шли навстречу Германии. Тем не менее немецко-фашистская дипломатия отвергла все, за исключением пункта о воздушной конвенции. Впрочем, и здесь она попыталась разъединить Францию и Англию. Она сообщила, что Гитлер готов предварительно обсудить все предложения отдельно с Англией. На этом германская дипломатия не остановилась. Через свою прессу она принялась усиленно внушать англичанам и французам, что главным препятствием для заключения каких бы то ни было общих соглашений между западными державами является Советский Союз. Соответствующей обработке подверглись в Берлине представители влиятельных английских газет. Корреспондент "Times" сообщил, что в Берлине его внимание было обращено на чрезвычайно быстрый реет промышленной и военной мощи Советского Союза. За этим скрывается будто бы "на заднем плане доктрина мировой революции". Это рассматривается в Германии как серьёзная опасность, с которой вскоре придётся стать лицом к лицу. Поэтому Германия и требует "известной эластичности, которая позволила бы ей в случае необходимости привести свою воздушную оборону в соответствие с положением на Востоке".

Берлинский корреспондент другой английской газеты, "Observer", подтверждал, что для Германии совершенно неприемлемым является "восточное Локарно": "Гитлер предпочёл бы, чтобы СССР был вовсе устранён от влияния на европейскую дипломатию".

14 февраля 1935 г. опубликован был ответный меморандум германского Министерства иностранных дел на Лондонскую декларацию от 3 февраля. Он был вежливым и миролюбивым по форме. Германское правительство соглашалось "подвергнуть исчерпывающему пересмотру весь предложенный ему комплекс европейских вопросов, руководствуясь желанием мира и безопасности Германской империи, находящейся в сердце Европы".

Но германское правительство вновь возвращалось к своей первоначальной позиции: оно предлагало двусторонние переговоры с Англией и заключение воздушной конвенции. В дипломатическом порядке из Берлина сообщалось, что там желали бы приезда сэра Саймона для личных переговоров с Гитлером.

В английских реакционных кругах германские предложения были встречены одобрительно. Учитывая сигналы из Берлина насчёт отрицательного отношения германского правительства к "восточному Локарно", английская дипломатия занялась вопросом о замене Восточного пакта взаимопомощи серией пактов о ненападении, которые затем легли бы в основу общего "консультационного пакта".

Тщетно своей нотой от 20 февраля 1935 г. советское правительство предостерегало Лондон и Париж против отказа от принципа коллективной безопасности. Напрасно разъясняло оно, что замена пакта о взаимопомощи местными, "региональными", соглашениями о ненападении приведёт не к укреплению мира, а к его срыву. Безуспешно обращалось в Лондон и французское правительство, протестуя против двусторонних англогерманских переговоров и предлагая английскому Министерству иностранных дел сообща ответить на немецкий меморандум...

21 февраля 1935 г. английское правительство официально уведомило Берлин, что оно согласно на двусторонние переговоры и направляет для этого в Германию специальную миссию.

Отказ Германии от военных статей Версальского договора (16 марта 1935 г.)

Правительство Гитлера торжествовало. Прибытие в Берлин английской миссии было в его глазах свидетельством готовности Англии к Двустороннему соглашению. Однако вскоре в Берлине наступило разочарование.

Там узнали, что английское правительство внесло в Палату общин проект военного бюджета на 1935 г., где предусмотрено было увеличение расходов против прошлого года на 4 миллиона фунтов стерлингов.

4 марта 1935 г. в Лондоне опубликована была очередная "Белая книга". В ней английское правительство обосновывало увеличение своих военных расходов ссылкой на то, что Германия в нарушение военных статей Версальского договора вступила на путь усиленных вооружений.

Гитлер решил дать почувствовать англичанам своё неудовольствие. Нейрат сообщил английскому послу, что фюрер простудился и не может в ближайшее время принять Саймона. "Небольшая разведка на Вильгельмштрассе выяснила, что это дипломатическая простуда", - записал 5 марта Ширер в своём "Берлинском дневнике"1.

1 (William L. Shirer, Berlin Diary, "The Journal of a Foreign Correspondent", p. 27.)

В Лондоне встревожились. Английский посол в Берлине Фиппс по поручению Форейн офис поспешил сгладить впечатление от "Белой книги" и успокоить немцев. В некоторых английских газетах опубликованы были явно инспирированные статьи, в которых по адресу Германии высказывались самые примирительные суждения.

Немецко-фашистская печать со своей стороны снова приняла вежливый тон в отношении Англии. Зато она усилила кампанию против Франции.

Как раз в это время французское правительство внесло в Палату депутатов законопроект об увеличении срока военной службы до двух лет. 1935 год был первым годом пятилетнего периода так называемых "annees creuses", т. е. "оскудевших призывов", связанных с резким снижением уровня рождаемости в 1915-1919 гг.1 Французский законопроект от 11 марта 1935 г. снижал призывной возраст с 21 года до 20 лет, а также предусматривал задержание в армии контингентов, подлежавших призыву, начиная с апреля 1935 по 1939 г. включительно.

1 (Ввиду слабой рождаемости в годы 1915-1919 резко снизилось число рекрутов: в 1935 г. юношей в возрасте 21 года военнообязанных было не более 180 тыс., а в последующие 1936-1939 гг. их могло быть лишь 120 тыс. В Германии этой убыли не было в результате специальных мер, принимавшихся с 1915 г. (главным образом отпуска, помощь беременным матерям и т. п.).)

Немецко-фашистская печать подняла неистовый шум по поводу законопроекта французского правительства. 13 марта 1935 г. последовало полуофициальное заявление правительства Германии, что отныне оно считает себя свободным от обязательств, запрещавших ему создание военной авиации. Такая декларация не вызвала немедленного отпора держав. Это придало ещё больше смелости правительству Гитлера. Спустя 3 дня, 16 марта 1935 г., с большой помпой опубликован был декрет о введении в Германии всеобщей воинской повинности. В тот же день Гитлер обратился с воззванием к германскому народу: введение всеобщей воинской повинности он обосновывал требованиями национальной безопасности Германии в ответ на решение французского правительства об увеличении срока военной службы. Впрочем, приличия ради, Гитлер торжественно обязывался "перед германским народом и всем миром" не превращать национального перевооружения Германии в "орудие военной агрессии", а использовать его исключительно как "орудие обороны и сохранения мира". Военная мощь Германии продемонстрирована была в тот же день на грандиозном военном параде, на котором присутствовал Гитлер.

Английские военные специалисты подсчитали, что закон о всеобщей повинности должен был дать Германии 550-600 тысяч солдат. Между тем контингент французской армии исчислялся всего в 300 тысяч. Нетрудно себе представить, какое впечатление произвело во Франции вызывающее мероприятие Гитлера.

Правительства Франции и Англии заявили протест против открытого нарушения Германией условий Версальского договора. Гитлер отклонил эти протесты. Очевидно, он был убеждён, что дело не пойдёт дальше дипломатических представлений.

Протест заявила и итальянская дипломатия. Но она тут же провокационно подчеркнула, что Италия всегда стояла за пересмотр пятого раздела Версальского договора.

Английское дипломатическое представление сформулировано было в самом сдержанном тоне. Это было должным образом оценено германским правительством. Немецкие газеты с удовлетворением отмечали, что английское правительство проявило "должное понимание обстановки". В прямой связи с этим с топорной прямотой сообщалось, что теперь сэр Джон Саймон будет принят в Берлине в намеченный срок.

В Соединённых штатах Америки новый германский закон был воспринят как тревожный симптом приближения военной опасности. Государственный департамент запросил по телеграфу своего посла в Берлине, "неизбежна ли война в Европе?" Тот ответил, что несомненно одно: Гитлер стремится к войне. Момент, когда он нанесёт удар, будет зависеть от готовности Германии и от наличия соответствующего повода. Ещё более определённое заключение Додд сообщил Хэллу по телеграфу 5 апреля 1935 г. "Правительство держит себя агрессивно, - сигнализировал он. - Ответственное или, вернее, безответственное трио в составе Гитлера, Геринга и Геббельса, так плохо знающее историю, может пойти на дикую выходку. Все они обладают психологией убийц"1. Додд имел ряд бесед с министром иностранных дел Нейратом. Американский посол обратил внимание своего собеседника на то, что миролюбивые заявления германского правительства находятся в явном противоречии с усиленной милитаризацией страны. Все немцы проникнуты военным духом. Повсеместно проводятся парады в полном боевом снаряжении. Широко пропагандируются военные планы Германии. Например, распространяются карты, на которых изображается "великая Германия" со включением в неё Голландии, Австрии, Польши и других территорий. Нейрат пробовал было сослаться на то, что подобные карты издаются "безответственными лицами". "Однако на них значится имя Геринга - возразил Додд. - Их можно видеть в отелях, на железнодорожных станциях..." Тогда Нейрат быстро сменил свою позицию. Он начал заверять американского посла, что деятельность Министерства пропаганды ни в какой степени не влияет на направление политики Министерства иностранных дел Германии.

1 (Dodd William and Martha Dodd, Ambassador Dodd's Diary, p. 231.)

И всё же находились дипломаты, которые оправдывали действия германского правительства и даже превозносили его руководителей. В консервативных кругах Англии высказывалось мнение, что именно такие деятели нужны для Германии, чтобы "дисциплинировать страну, поражённую язвой революции - анархией".

Что скрывалось за этими похвалами сторонников "дисциплины" и противников "анархии", вполне понятно. "Одна старая задняя мысль продолжает оказывать на Англию своё влияние, - писала "Правда" от 20 марта 1935 г., - нельзя ли опасность германской агрессии направить по каким-либо каналам, идущим подальше от Лондона".

Берлинские переговоры Саймона с Гитлером

Встреча Саймона с Гитлером состоялась в Берлине 24-26 марта 1935 г. Саймон прибыл в Берлин в сопровождении лорда хранителя печати Антони Идена. В беседах с Гитлером участвовал с английской стороны и британский посол Эрик Фиппс. При Гитлере находились барон Нейрат и Риббентроп. Официальное совместное коммюнике от 26 марта гласило, что "англо-германская беседа велась в духе полной откровенности и дружественности и имела результатом окончательное выяснение соответственных точек зрения". Вопреки этому успокоительному заверению, иностранная печать сообщала о весьма дерзком и вызывающем поведении Гитлера во время "откровенных и дружественных бесед" с английскими гостями.

По возвращении в Лондон, на заседании Палаты общин 9 апреля 1935 г., Саймон доложил членам Парламента о своих берлинских переговорах.

"Господин Гитлер, - рассказывал английский министр, - решительно заявил, что Германия не желает участвовать в пакте, который обязывал бы её к взаимопомощи. В частности Германия не расположена участвовать в пакте взаимной помощи с Россией. Вместе с тем господин Гитлер заявил о трудности определения того, какую страну можно признать агрессором. На вопрос, как он отнёсся бы к тому, чтобы другие правительства заключили между собой пакт взаимопомощи, господин Гитлер заметил, что это опасная идея"1. Возражал Гитлер и против заключения центральноевропейского пакта, гарантирующего независимость Австрии. По его мнению, слишком трудно определить, что означает "невмешательство" в отношении этой страны. Германский канцлер соглашался начать переговоры с Англией об ограничении военно-морского строительства. Однако он заранее ставил условием, что германский флот составит не менее 35% английского. Что касается военных самолётов, то Гитлер требовал для Германии равенства с Англией и Францией, но снова с оговоркой: "если увеличение советских воздушных сил не вызовет пересмотра этой нормы". Наконец, в отношении Лиги наций Гитлер заявил, что Германия не вернётся в состав её членов, пока находится "в неравноправном положении в вопросе о колониях".

1 ("Times", 10. IV. 1935.)

Таким образом, Саймону оставалось лишь признать наличие "серьёзных разногласий" в позициях германского и английского правительств.

"Введение всеобщей воинской повинности в Германии, - писал английский публицист Гарвин в газете "Observer", - с совершенной убедительностью показало, что третья империя значительно сильнее, чем это предполагалось в Англии. Она считает возможным действовать безнаказанно, пренебрегая мнением всей остальной Европы. Мы должны смотреть в лицо этим фактам".

"Смотреть в лицо фактам" означало для соглашательского лагеря английского общественного мнения капитулировать перед ними. В самом деле, нельзя же требовать от Германии соблюдения status quo без каких-либо компенсаций? Германия стремится не только к увеличению своей военной мощи: она добивается и территориальных приобретений. Отказаться от признания этих фактов - значит предаваться самообману. Таков был вывод "реальных политиков", определявших линию английской дипломатии в германском вопросе.

Поездка Идена в Москву

Совершенно иную позицию по отношению к Поездка Иде на фактам возрастающей военной угрозы занимала советская дипломатия. Когда правительство СССР узнало об отказе Германии от военных ограничений, оно пригласило лорда хранителя печати Антони Идена посетить Москву для обсуждения складывающейся международной обстановки.

Представитель группы так называемых "молодых консерваторов", состоящей преимущественно из родовитой и чиновной молодёжи различных министерств, Антони Идеи начал свою политическую карьеру в 1926. г. в качестве личного секретаря Остина Чемберлена. Вскоре молодой Идеи стал выдвигаться в первые ряды служебной аристократии. В 1931 г., имея всего 34 года от роду, он уже был назначен заместителем министра иностранных дел; в 1934 г. стал лордом хранителем печати; в 1935 г. Иден вошёл в состав кабинета в качестве министра без портфеля по делам Лиги наций; вслед за тем до 1 февраля i938 г. он занимал пост министра иностранных дел Англии. Среда деятелей своего круга Идеи выделялся широкой образованностью, прекрасным знанием иностранных языков, не исключая восточных, отличной осведомлённостью в области международных отношений, политическим тактом и притом независимостью характера, внушавшей уважение даже его политическим противникам. Популярности Идена значительно содействовало его участие в первой мировой войне в качестве офицера английской армии.

Политическая позиция Идена всегда оставалась верна принципам консервативной партии, защищавшей интересы крупных землевладельцев, промышленников и банкиров. Во внешней политике Иден последовательно проводил линию британского империализма. Но раньше и лучше многих других деятелей своего политического лагеря Иден как трезвый наблюдатель международных отношений понял ту опасность, которую представляли для Великобритании и демократических государств всего мира Германия Гитлера, Италия Муссолини и милитаристическая Япония. В отличие от большинства деятелей консервативной партии Англии Антони Иден стал сторонником сотрудничества демократических стран для обуздания поджигателей войны, проводником принципов коллективной безопасности, защитником устава Лиги наций.

28 марта 1935 г. Иден прибыл в Москву в сопровождении советского посла в Лондоне. Он имел длительную беседу со Сталиным, Молотовым и народным комиссаром иностранных дел. В сообщении ТАСС от 1 апреля 1935 г. были изложены итоги этой встречи. Обе стороны сошлись на признании, что "в нынешнем международном положении более чем когда-либо необходимо продолжать усилия в направлении создания системы коллективной безопасности в Европе, как это предусмотрено англо-французским коммюнике от 3 февраля 1935 г. и в согласии с принципами Лиги наций".

В сообщении подчёркивалось, что организация безопасности в Восточной Европе и намечаемый пакт взаимопомощи имеют целью "не изоляцию или окружение какого-либо из государств, а создание гарантий равной безопасности для всех участников пакта, и что участие в пакте Германии и Полыни приветствовалось бы как наилучшее решение вопроса".

"Дружественное сотрудничество обеих стран, - заключало англо-советское коммюнике, - в общем деле коллективной организации мира и безопасности представляет первостепенную важность для дальнейшей активизации международных усилий в этом направлении".

Из Москвы Иден направился в Варшаву. Очевидно, английская дипломатия не желала придать своим переговорам с Москвой только двусторонний характер. Она опасалась вызвать раздражение не только в Берлине, но и в Париже. В Варшаве английский дипломат пробыл с 1 по 3 апреля 1935 г. Он был принят президентом Мосьцицким, маршалом Пилсудским и министром иностранных дел полковником Беком. Иден попытался выяснить отношение руководителей польской внешней политики к проекту Восточного пакта. Но старый маршал Пилсудский не пожелал распространяться на эту тему. Он ворчливо посоветовал англичанам "заниматься лучше своими колониями, а не европейскими делами". Так по крайней мере сообщала злорадно гитлеровская печать.

Полковник Бек оказался более словоохотливым, чем маршал Пилсудский. С холодной любезностью и не без высокомерия он разъяснил Идену, что польское правительство намерено проводить самостоятельную внешнюю политику. Договорами о ненападении с СССР, с одной стороны, и с Германией, с другой - оно надеется обеспечить спокойствие и на восточной и на западной своей границе. Восточный пакт неприемлем для Польши. Он ставит её перед неизвестностью. Ведь никто не может предсказать, улучшит ли он или испортит те хорошие отношения, которые установились у Полыни с её соседями.

Было очевидно, что польское правительство остаётся на почве берлинского соглашения Гитлера - Липского от 26 января 1934 г.

Иден решил посетить и другую страну, которая уже достаточно явственно ощущала всю опасность непосредственного соседства с милитаристической Германией. Из Варшавы английский дипломат проехал в Прагу. Там идея Восточного пакта была встречена с полным сочувствием. Иден вернулся в Лондон с двумя основными выводами, которые дала ему поездка в три столицы Восточной Европы. Во-первых, он убедился, что европейский мир может быть обеспечен лишь путём организации коллективной безопасности. Во-вторых, для него стала очевидной несостоятельность вымыслов и толков о "красном империализме" Советского государства.

"Впервые я посетил страну, которая поглощена строительством, - заявлял Идеи в одной из своих речей по радио.- Россия отделена географически от Германии такой большой страной, как Польша. Было бы абсурдом предполагать, что Россия совершит агрессию против Польши".

"Фронт Стрезы"

Вызывающая позиция, занятая Германией в вопросе о вооружениях, внушала Франции серьёзную тревогу. Демократические элементы французской общественности единодушно высказывались за скорейшее сближение с Советской Россией и заключение с ней пакта о взаимопомощи. Под давлением общественного мнения Лавалю приходилось волей-неволей примириться с мыслью о неизбежности поездки в Москву. Одновременно французское правительство добивалось немедленного созыва Совета Лиги наций. До открытия сессии оно предложило организовать тройственную дипломатическую конференцию с участием Франции, Англии и Италии. Предложение это было принято. Местом конференции была избрана Стреза, в Северной Италии.

Французская дипломатия возлагала на предстоящую конференцию большие надежды. Она рассчитывала установить единый фронт трёх держав, могущий совместными усилиями оградить мир в Европе. Однако 11 апреля 1935 г., в самый день открытия конференции, со стороны Италии последовал сигнал, вызвавший большое волнение в дипломатических кругах Европы. В органе Муссолини "Popolo d'ltalia" была опубликована зловещая статья. Анонимный автор предостерегал итальянцев против "легкомысленного и неосновательного оптимизма" в отношении новой конференции. Результатом Стрезы, гласила статья, будет лпшь новое коммюнике трёх держав. Оно будет носить самый общий характер или же выдвинет план консультации трёх держав. Но ведь всякому известно, что "консультация есть последнее прибежище безволия перед лицом действительности". В статье развивался план самостоятельных действий Италии "вне Стрезы": пока горизонт не прояснится, держать под ружьём армию в 600 тысяч человек, снабдить её новейшим оружием и ускорить создание мощного воздушного и морского флотов.

"Мы считаем, - иронически заключал автор статьи, - что этот "план"-наиболее существенный и необходимый вклад в дело европейского мира и в особенности нашего мира".

Статья "Popolo cl'Italia" привлекала к себе тем большее внимание, что автором её, как все догадывались, был не кто иной, как Муссолини. Вдобавок дипломатам Франции и Англии было известно, что итальянский "план" уже осуществлялся. Италия лихорадочно вооружалась. 250 тысяч итальянских солдат на границах Абиссинии, в Эритрее и Сомали ожидали только сигнала для выступления.

Но в палаццо Борромео, в Стрезе, где заседала конференция, делали вид, что война в Африке не имеет никакого отношения к проблеме обеспечения мира в Европе.

На конференцию в Стрезе прибыли премьеры всех трёх стран, принявших участие в этом международном совещании. Представителями Италии были Муссолини, товарищ министра иностранных дел Сувич и начальник кабинета главы правительства барон Алоизи; Францию представляли председатель Совета министров Фланден, министр иностранных дел Лаваль и генеральный секретарь Министерства иностранных дел Алексис Леже; из Англии приехали Макдональд и Саймон.

Все участники Стрезы знали о протесте, заявленном Абиссинией против итальянской агрессии. Однако, очевидно из вежливости по отношению к хозяину, ни французские, ни английские дипломаты об этом не вспоминали. Впрочем, такую же деликатность проявляли участники конференции и в отношении Германии. Правда, они заслушали французский меморандум, содержавший протест перед Лигой наций против нарушения Германией пятой части Версальского договора. Однако конференция ограничилась самой примирительной резолюцией: три державы выражали сожаление по поводу нарушения Германией Версальского договора и высказывали надежду, что Гитлер согласится на ограничение вооружений.

Был поставлен вопрос, следует ли принять какое-либо решение о санкциях против Германии в случае дальнейших нарушений ею Версальского договора.

Англичане высказывались против санкций. Как сообщала газета "Times" от 15 апреля 1935 г., они выражали опасение, как бы санкции против нарушителя договора но оказались бумерангом, бьющим по тем самым державам, которые решатся применить санкции. Сверх того финансовые и экономические санкции могут оказаться недействительными; тогда встанет вопрос о санкциях военных. Такая перспектива внушала страх английской дипломатии. Нет, любой ценой договориться с агрессором и таким путем предотвратить войну на Западе - такова была руководящая идея английской дипломатии, определившая её позиции и в Стрезе и на дальнейшее время.

12 апреля 1935 г. участники конференции в Стрезе обсуждали вопрос об отношении их. правительств к предполагаемым пактам о взаимопомощи - восточному и центральноевропейскому. Саймон передал мнение Гитлера о нежелательности и даже опасности такого рода пактов. Лаваль осведомился, не согласится ли Германия заключить многосторонний договор о ненападении, если его участники заключат между собой отдельные договоры о взаимопомощи.

Саймон этого не знал. Тогда из Стрезы в Берлин через английского посла Фиппса был послан телеграфный запрос. Ответ не заставил себя ждать. Правительство Гитлера не возражало против таких договоров, хотя и считало их внутренне противоречивыми: ведь тот, кто не доверяет обязательствам ненападения, тем более не должен полагаться на обязательства взаимопомощи...

Лаваль был удовлетворён ответом Берлина. "Из него ясно, - заявил он конференции, - что Франция может заключить пакт о взаимопомощи с Россией, не создавая тем помехи заключению многостороннего договора о ненападении"1.

1 (Fr. Schuman, Europe on the Eve, N. Y. 1940, p. 135.)

Заключительная декларация конференции гласила, что три державы - Англия, Франция и Италия - будут противодействовать "всеми возможными средствами всякому одностороннему отказу от договоров, который может поставить мир под угрозу".

"Возможные средства" означали, конечно, всё, кроме военных санкций. Мир в Европе фиктивно обеспечивался за счёт Африки. Таким образом, Муссолини мог быть спокоен.

Автор статьи в "Popolo d'ltalia" оказывался прав. Результатом Стрезы явилось лишь коммюнике самого общего характера. И всё же дипломаты Франции и Англии делали вид, что достигли своей цели. Англо-французская печать затрубила, что агрессорам отныне противопоставлен "фронт Стрезы".

15 апреля 1935 г. открылась чрезвычайная сессия Совета Лиги наций. В тот же день подтвердились иронические предсказания "Popolo d'ltalia" о "безволии" держав, заседавших в Стрезе.

По обычаю, работа Совета Лиги началась "частным заседанием". Там заслушано было обращение Абиссинии, которая просила оградить сё от Италии, угрожающей ей войной. Совет решил не рассматривать на текущей сессии итало-абиссинского конфликта: вопрос был отложен до майской сессии. Отклонено было и ходатайство абиссинского делегата обязать Италию приостановить военные приготовления на время рассмотрения в Лиге итало-абиссинского конфликта. Совет Лиги не пожелал дать отпор явной агрессии, развёртывающейся на глазах у всех. Такая позиция встретила резкую критику со стороны советской делегации. Её представитель настаивал на том, что участники Лиги наций должны соблюдать свои международные обязательства и требования устава Лиги. Что касается мира, то Лига обязана охранять его не только в Европе, но и вне её, ибо "мир неделим". Предложение советской делегации принять резолюцию, которая расширила бы границы мира, охраняемого Лигой, встретило раздражённые возражения со стороны Саймона. Английский министр "с некоторой горячностью", как отметил "Times" 18 апреля 1935 г., просил Совет "остаться на почве практических вопросов". На поддержку Саймона выступил Лаваль. Само собой разумеется, ту же позицию занял и итальянский делегат барон Алоизи. Не упустила случая сделать свой выпад против принципов защиты мира и польская дипломатия, почти открыто стоявшая на стороне фашистских агрессоров.

17 апреля 1935 г. сессия Совета приняла резолюцию, в которой проведение германским правительством военного закона от 16 марта 1935 г. было признано нарушением Версальского договора. Считая, что одностороннее расторжение международных обязательств может создать опасность для дела сохранения мира, Совет Лиги постановил поручить особому комитету разработать предложения по уточнению экономических и финансовых мероприятий, которые должны быть применены в дальнейшем в случае нарушения какой-либо державой своих международных обязательств.

20 апреля 1935 г. правительство Гитлера уведомило правительства государств, представленных в Совете Лиги наций, что оно не признаёт их права выступать судьями Германии и потому решительно отвергает их резолюцию.

Вызывающее выступление германского правительства придало смелости и Муссолини. Убедившись в действительном "безволии" правительств, занимающих в Лиге господствующее положение, он решил проявить свою собственную волю. После Стрезы и Женевы ничто не мешало ему дать приказ своим войскам перейти в наступление против Абиссинии.

Между Берлином и Римом шла оживлённая перекличка. Ось" Берлин - Рим завертелась, не встречая противодействия пи Англии, ни Франции.

Правда, в демократических кругах английской общественности пассивность и попустительство правительства в отношении нарушителей мира вызывали недовольство и протесты. В течение целого года оппозиция в английской Палате общин добивалась от правительства объяснения, почему в Стрезе не был поставлен перед Муссолини вопрос об Эфиопии. Сам Муссолини теперь издевательски заявлял, что он больше всех удивлялся, почему в Стрезе ничего не было сказано об Эфиопии. Все молчали, и он понял это молчание как одобрение его позиции.

Значительно позже, 22 октября 1935 г., новый министр иностранных дел Великобритании Сэмюэль Хор неожиданно заявил в Палате общин: "Неверно, что вопрос об Абиссинии не затрагивался в Стрезе. Правда, он формально не рассматривался на самой конференции, однако он подвергнут был обсуждению между членами двух делегации". Очевидно, речь шла об англичанах и итальянцах. Внести эту поправку Хор был вынужден потому, что оппозиция всё время донимала министров вопросом: для чего Hte в Стрезу брали экспертов по абиссинским делам, если там не предполагалось подвергнуть эти вопросы обсуждению.

Пришлось и Идену давать в Палате общин объяснение, какова была позиция Англии в Стрезе по абиссинскому вопросу. Иден заявил, что конференция в Стрезе созвана была для рассмотрения европейских вопросов,. Поэтому в порядок дня и не внесены были абиссинские дела.

По европейским проблемам представители трёх государств пришли в Стрезе к соглашению. "После этого, - заявлял Иден, - трудно было предположить, что одна из трёх держав, только что объявивших целью своей согласованной политики коллективную защиту мира при помощи Лиги наций, предпримет действия на другом континенте, ставящие под угрозу эту организацию".

В связи с выступлением Идена в Палате общин возник любопытный диалог между ним и Ллойд Джорджем.

"Ллойд Джордж: Надо ли понимать, что в Стрезе не было обсуждения "абиссинского вопроса" между нашим премьер-министром и синьором Муссолини?

Идеи: Никакого официального обсуждения там не было. Ллойд Джордж: Было ли там вообще какое-либо обсуждение этого вопроса?

Иден: Не между главами делегаций"1.

1 ("Правда" от 30 октября 1935 г.)

Политика "умиротворения агрессора", проводимая Макдональдом и Саймоном в Женеве, подверглась критике со стороны представителей парламентской оппозиции.

"Это было наиболее крупной из грубых ошибок, совершённых английской дипломатией за эти несчастные годы", - говорил лейбористский депутат Эттли в Палате общин спустя месяц после того, как Эфиопия была разгромлена Италией и негус покинул свою столицу. "Можно ли порицать Муссолини за то, что после того, как была упущена возможность прямых переговоров с ним об Эфиопии, он считал, что британское правительство не очень серьёзно интересуется его планами относительно Абиссинии?"2

2 ("Times", 6. IV. 1936.)

Столь же резко осуждал деятельность английской дипломатии и Уинстон Черчилль.

"Совершенно очевидно, - говорил он в своей речи в Палате общин 11 июля 1935 г., - что мы своими действиями ослабили Лигу наций и нанесли ущерб идее коллективной безопасности. В результате этой политики нарушение договоров Германией не только оправдано, но даже одобрено, а "фронт Стрезы" поколеблен, если не распался..."

Франко-советский пакт о взаимопомощи (2 мая 1935 г.)

После Стрезы и чрезвычайной апрельской Франко-советский сессии Совета Лиги наций оживились переговоры о заключении франко-советского пакта. Демократические круги Франции все настойчивее высказывались за скорейшее заключение договора. Это вынуждало Лаваля проявить большую активность в переговорах с Москвой. Разумеется, у него были и свои скрытые соображения. Лаваль считал, что успешно договорился с Муссолини. С другой стороны, и Гитлер как будто не возражал против заключения двусторонних пактов между будущими участниками общего договора о ненападении. Более того, по расчётам Лаваля, заключение франко-советского пакта должно было повысить международный удельный вес Франции и побудить Германию договариваться с ней на более выгодных для французской дипломатии условиях. А к соглашению с Германией Лаваль стремился упорно и последовательно. Де Бринон непрерывно сновал между Парижем и Берлином. В кругах, близких к французскому министру иностранных дел, уже во второй половине апреля 1935 г. проговаривались, что Лаваль заручился согласием Гитлера на "тур вальса с СССР". Дипломатические сотрудники Лаваля, которые вели переговоры с советским посольством в Париже, всячески старались придать будущему франко-советскому пакту чисто формальный характер; для этого они стремились устранить из него всё то, что могло сообщить ему силу действенного инструмента мира. В частности порядок решения вопроса об оказании помощи стороне, подвергшейся нападению агрессора, юристы Кэ д'Орсэ во что бы то ни стало хотели подчинить сложной процедуре согласования с Советом Лиги наций. Советская дипломатия отнюдь не помышляла противопоставлять франко-советский пакт уставу Лиги наций. В основу пакта она стремилась положить те статьи устава, которые предусматривали незамедлительное оказание взаимной помощи в случае акта агрессии, направленного против одной из договаривающихся сторон. В конце концов советской дипломатии удалось склонить французов к принятию соответствующих формулировок договора. Статья 3 договора гласила: "Принимая во внимание, что согласно статье 16 устава Лиги наций каждый член Лиги, прибегающий к войне вопреки обязательствам, принятым в статьях 12, 13 или 15 устава, тем самым рассматривается как совершивший акт войны против всех других членов Лиги, СССР и Франция взаимно обязуются, в случае если одна из них явится в этих условиях и несмотря на искренние мирные намерения обеих стран предметом невызванного нападения со стороны какого-либо европейского государства, оказать друг другу немедленно помощь и поддержку, действуя применительно к статье 16 устава".

Точный смысл приведённой статьи 3 договора разъяснялся в протоколе подписания договора 2 мая 1935 г. Пункт 1 этого протокола гласил:

"Условлено, что следствием статьи 3 является обязательство каждой договаривающейся стороны оказать немедленно помощь другой, сообразуясь безотлагательно с рекомендациями Совета Лиги наций, как только они будут вынесены в силу статьи 16 устава. Условлено также, что обе договаривающиеся стороны будут действовать согласно, дабы достичь того, чтобы Совет вынес свои рекомендации со всей скоростью, которой потребуют обстоятельства, и что если, несмотря на это, Совет не вынесет по той или иной причине никакой рекомендации или если он не,достигнет единогласия, то обязательство помощи, тем не менее, будет выполнено".

Приведённые формулировки статьи 3 франко-советского договора и пункта 1 протокола его подписания оценивались передовыми представителями международной дипломатии как крупный успех советских дипломатов. Указывалось, между прочим, что франко-советский договор и приложенный к нему протокол подписания устанавливают важный международный прецедент: отныне отсутствие рекомендаций Совета Лиги по вопросу о действиях против агрессора не должно будет служить препятствием для выполнения сторонами обязательств взаимной помощи.

Всё же французская дипломатия постаралась внести в договор с Советским Союзом некоторые оговорки ограничительного характера.

Статья 1 франко-советского договора подчёркивала, что действие пакта о взаимопомощи между СССР и Францией распространяется лишь на те случаи, когда одна из договаривающихся сторон явится "предметом угроз или опасности нападения со стороны какого-нибудь европейского государства". Формулировкой этой статьи французская дипломатия стремилась предупредить возможность вовлечения Франции в вооружённые конфликты, которые могли бы возникнуть, например, между Советским Союзом и Японией на Дальнем Востоке. Чтобы ещё более обеспечить Францию от каких-либо осложнений, могущих произойти в результате франко-советского договора о взаимопомощи, французская дипломатия настояла на внесении в § 2 протокола дополнительной оговорки. Оговорка эта гласила, что обязательства, предусмотренные договором, "не могут иметь такого применения, которое, будучи несовместимым с договорными обязательствами, принятыми одной из договаривающихся сторон, подвергло бы эту последнюю санкциям международного характера".

Советская дипломатия не возражала против таких оговорок, хотя они и свидетельствовали о преувеличенной осторожности, чтобы не сказать боязливости, французского правительства. Со своей стороны, отнюдь не желая закрывать путь к мирному соглашению с агрессивными государствами, если бы они отказались от агрессии, советская дипломатия поддержала внесение в протокол соответствующей формулировки. Параграф 4 протокола гласил, что "переговоры, результатом которых явилось подписание настоящего договора, были начаты первоначально в целях дополнения соглашения о безопасности, охватывающего страны северо-востока Европы, а именно СССР, Германию, Чехословакию, Польшу и соседние с СССР балтийские государства". Поэтому наряду с данным договором "должен был быть заключён договор о помощи между СССР, Францией и Германией, в котором каждое из этих трёх государств должно было обязаться к оказанию поддержки тому из них, которое явилось бы предметом нападения со стороны одного из этих трёх государств".

При всей нерешительности французского правительства, сказавшейся в приведённых выше ограничительных формулировках франко-советского пакта, этот договор между СССР и Францией мог получить в дальнейшем весьма серьёзное международное значение. Так и оценивало этот дипломатический акт общественное мнение всего мира.

Всем было известно, что заключению франко-советского пакта оказали некоторое содействие и представители стран Малой Антанты. Бенеш со стороны Чехословакии, Титулеску - Румынии видели в договоре между Францией и Советским Союзом одну из самых действительных гарантий безопасности для их собственных государств. Поэтому оба эти дипломата настойчиво убеждали французское правительство в необходимости скорейшего завершения переговоров с советским правительством.

2 мая 1935 г. в Париже был подписан договор о взаимопомощи между Советским Союзом и Францией. Вскоре после этого Лаваль решился, наконец, и на поездку в Москву. Однако перед самым отъездом он принял германского посла в Париже. Его он постарался заверить, что франко-советский договор отнюдь не исключает возможности франко-германского сближения. Более того, в любой момент можно будет пожертвовать договором с Советским Союзом, если это понадобится для полного и окончательного соглашения с Германией. Французский посол в Берлине Франсуа Понсэ получил от Лаваля директиву явиться к Гитлеру и подробно ознакомить его с вышеизложенной позицией Лаваля.

Визит Лаваля в Москву состоялся 13-15 мая 1935 г. Французский министр иностранных дел был принят товарищами Сталиным и Молотовым. В результате обмена мнений было опубликовано франко-советское коммюнике. В нём подтверждалось, что дипломатические усилия обеих стран "с полной очевидностью направляются к одной существенной цели - к поддержанию мира путём организации коллективной безопасности". Особо было отмечено, что "товарищ Сталин высказал полное понимание и одобрение политики государственной обороны, проводимой Францией в целях поддержания своих вооружённых сил на уровне, соответствующем нуждам её безопасности".

"Представители обоих государств, - гласило советско-французское коммюнике, - установили, что заключение договора о взаимной помощи между СССР и Францией отнюдь не уменьшило значения безотлагательного осуществления регионального восточноевропейского пакта в составе ранее намечавшихся государств и содержащего обязательства ненападения, консультации и неоказания помощи агрессору. Оба правительства решили продолжать свои совместные усилия по изысканию наиболее соответствующих этой цели дипломатических путей".

Советско-чехословацкий договор (16 мая 1935 г.)

После Франции договор о взаимной помощи с СССР подписала 16 мая 1935 г. Чехословакия. Текст этого документа воспроизводил по существу соответствующие статьи франко- советского договора от 2 мая 1935 г. Однако весьма важное значение имела оговорка, внесённая в пункт 2 протокола подписания советско-чехословацкого договора.

"Одновременно оба правительства признают, - гласила эта оговорка, -что обязательства взаимной помощи будут действовать между ними лишь поскольку, при наличии условий, предусмотренных в настоящем договоре, помощь стороне - жертве нападения - будет оказана со стороны Франции".

Вышеприведённой формулировкой двусторонним договорам между СССР и Францией, СССР и Чехословакией придавался фактически характер тройственного соглашения. Вместе с тем своей оговоркой советская дипломатия предусмотрительно лишала французское правительство возможности - в случае нападения Германии на Чехословакию, - самому уклонившись от выполнения обязательств франко-чехословацкого союзного договора, переложить на Советский Союз всю тяжесть оказания помощи жертве агрессии. После подписания договора Бенеш посетил Москву. В беседах, происходивших между ним и представителями советского правительства, было подчёркнуто, что Советский Союз и Чехословакия придают исключительное значение "действительному осуществлению всеобъемлющей коллективной организации безопасности на основе неделимости мира".

Советско-чехословацкий договор был немедленно ратифицирован обеими сторонами. Обмен ратификациями был произведён 8 июня 1935 г., во время пребывания Бэнеша в Москве. Совершенно иной оказалась позиция Лаваля в вопросе о ратификации франко-советского пакта. В сущности, согласно французской конституции, этот договор подлежал простому утверждению президента республики. Однако Лаваль явно затягивал ратификацию: он настаивал на том, чтобы к ней была применена сложная парламентская процедура. Для этого надлежало передать договор на рассмотрение парламентской комиссии по иностранным делам, а затем подвергнуть его обсуждению депутатов Палаты и Сената. Своё намерение затянуть ратификацию франко-советского договора Лаваль прикрывал ссылками на то, что хочет сообщить этому акту особо торжественный характер. На самом же деле становилось всё более очевидным, что этому документу Лаваль придавал значение простого клочка бумаги, который он сможет использовать лишь при своих переговорах с Германией, чтобы набить себе цену. В Москве было у словлено, что в ближайшее время должны начаться переговоры между французским и советским генеральными штабами. Лаваль всеми силами противился выполнению этого обязательства. Ясно было, что он не хочет такого сотрудничества и избегает всего, что могло бы вызвать неудовольствие Гитлера.

Возвращаясь из Москвы в Париж, Лаваль посетил Варшаву. Как рассказывает американский историк Ф. Шуман, Лаваль условился с полковником Беком о том, что, если бы Красная Армия была когда-либо призвана для оказания помощи Чехословакии или Франции, то ей не нужно будет итти через Польшу1. В связи с этим Лаваль проговорился, что, в сущности, франко-советский пакт нужен ему не столько для обеспечения франко-советской взаимной помощи, сколько для предупреждения сближения между Германией и Советским Союзом. Тяготение самого Лаваля к Германии становилось всё более и более очевидным. 18 мая 1935 г. он присутствовал в качестве представителя французского правительства на похоронах маршала Пилсудского в Кракове. Здесь произошла его встреча с командующим германским воздушным флотом Герингом. В течение двух часов в строгом уединении между ними шла доверительная беседа. После неё Лаваль прибыл в Париям ещё более самодовольным и самоуверенным, чем когда бы то ни было. Ему казалось, что его дипломатия увенчалась полным успехом. В Риме, Берлине, Варшаве фонды его окрепли. Что касается Москвы, то Лаваль был доволен тем, что подписанием франко-советского пакта и поездкой в СССР он вырвал оружие из рук демократической оппозиции, а сговором с Беком и Герингом обезвредил наиболее обязывающие условия договора о взаимопомощи, заключённого им со Страной Советов.

1 (Fr. Schuman, Europe on the Eve, p. 140 ss.)

Английская дипломатия подозрительно следила за укреплением французских связей с Советским Союзом. Ещё до отъезда Лаваля в Москву английское Министерство иностранных дел настойчиво добивалось подробной информации о договоре между Францией и СССР. 26 апреля 1935 г. Саймон телеграфировал английскому послу в Париже Клерку: "Желательно откровенно сказать Лавалю, что Англия обеспокоена, как бы Франция не подписала соглашения, которое может обязать её вступить в войну с Германией при обстоятельствах, недозволенных статьёй 2 Локарнского договора". На другой день Клерк ответил Саймону следующей телеграммой: "Лаваля видеть нельзя. Вместо него говорил с Леже (генеральным секретарём Министерства иностранных дел. - Ред.), и тот сказал, что Англия может быть спокойна, так как французское правительство поставило непременным условием, чтобы соглашение соответствовало всем положениям договоров Лиги наций и Локарно".

В это время во Франции демократические круги объединялись в антифашистский народный фронт. Коммунисты, социалисты и радикал-социалисты видели в заключении договора о взаимопомощи с Советским Союзом единственную возможность противодействия германским и итальянским агрессивным замыслам. Действительно, перед лицом всё возрастающей опасности со стороны гитлеровской Германии и Италии Муссолини только Советский Союз являлся той международной силой, которая открыто выступала с программой мероприятий, могущих предотвратить новую мировую войну. Авторитет Советского Союза всё возрастал. На позиции упрямого и закоснелого отчуждения от Страны Советов оставались в Европе лишь такие мелкие государства, как Швейцария, Голландия, Португалия. Крупнейшие страны вне Европы уже поддерживали нормальные дипломатические отношения с СССР. Смелая, прямая и последовательная политика советского правительства в вопросах мира и коллективной безопасности и его неутомимая деятельность по разоблачению агрессоров и поджигателей войны привлекали к СССР симпатии передового человечества во всём мире.

Превращение дипломатического аппарата Германии в орудие шпиона

Заключение франко-советского договора о взаимопомощи вызвало большое возбуждение в реакционных кругах английской общественности. Возобновились толки о том, шпионажа что в Европе усиливается "большевистское влияние". По адресу правительства направлялись упрёки, что Англия рискует остаться изолированной. Раздавались требования немедленного соглашения с Германией. В начале мая 1935 г. бывший секретарь Ллойд Джорджа во время первой мировой войны лорд Лотиан, он же Ф. Керр, в письме к американскому послу в Берлине Додду доказывал, что соглашение держав с Германией могло бы раз-решить все трудности. "Необходимо, - писал он, - найти для Японии и Германии более прочное место в международной политике, на которое они имеют право претендовать в силу своей мощи и традиций"1.

1 (Dodd. William and Martha Dodd, Ambassador Dodd's Diary, p. 241.)

В это же время гитлеровская агентура развернула самую напряжённую работу в столицах больших и малых европейских государств.

Как рассказывает Курт Рисс в своей книге "Тотальный шпионаж", система шпионажа, начавшего действовать в конце 1934 г., объединяла к этому времени следующие составные части:

1. Разведку военного министерства, вначале неофициально, а затем официально руководимую полковником Николаи.

2. Организацию немцев, живущих за границей, руководимую Боле.

3. Иностранный отдел гестапо, руководимый Гиммлером и Гейдрихом.

4. Внешнеполитический отдел гитлеровской партии во главе с Альфредом Розенбергом.

5. Специальную службу министерства иностранных дел, возглавляемую Риббентропом и его ближайшим помощником Кана рисом.

6. Иностранный отдел министерства пропаганды, во главе с Геббельсом и Эссером.

7. Иностранный отдел министерства экономики, во главе которого продолжал фактически оставаться Шахт, даже после его официального ухода в отставку.

8. Имперское колониальное управление во главе с генералом фон Эппом.

Все эти органы были подчинены Объединённому штабу связи, который издавал основные директивы и был центром всей системы шпионажа1. Старая дипломатия, официально представлявшая Германию, оттеснялась на задний план. В мае 1935 г., вскоре после подписания договоров о взаимопомощи между СССР, Францией и Чехословакией, Геринг пустился в большое "свадебное" путешествие на Балканы и в Венгрию; одновременно Гесс предпринял поездку в скандинавские страны - Швецию, Норвегию и Данию. Цель этих дипломатических экскурсий была вполне ясна: агенты Гитлера стремились помешать расширению системы пактов о взаимопомощи, якобы угрожавших Германии "окружением".

1 (Курт Рисс, Тотальный шпионаж, Воениздат, 1945, стр. 84.)

11 июня 1935 г. либеральной английской газетой "Manchester Guardian" опубликованы были секретные инструкции Геббельса германской заграничной прессе. "Задача германской политики, - гласил этот документ, - создавать впечатление миролюбия Германии и готовности её участвовать в международных договорах. Германия изолирована, и ей угрожает окружение. Германия должна иметь полнейшую свободу вооружений. Вооружённая Германия станет притягательной силой для других стран. Для достижения этой цели весьма удобно использовать идею крестового похода против большевизма".

Более трёхсот немецких газет получали директивы Геббельса и вели за границей нацистскую пропаганду. Во главе заграничной агентуры Германии поставлен был прославленный организатор немецкого шпионажа Николаи. Германская тайная полиция, руководимая Гиммлером и Гейдрихом, также развернула за границей свою работу. Свыше 25 тысяч агентов изо дня в день по заданию гестапо собирали политическую, военную и экономическую информацию. Эта разведка подготовляла материал, необходимый для будущей войны.

Под руководством Боле развернулась деятельность легальных организаций национал-социалистов за пределами Германии. Около 400 крупных германских землячеств, тысячи всякого рода ферейнов, немецких школ и курсов были, по выражению Боле, "миссионерами идей фюрера" за рубежом.

В конце июня 1935 г. состоялся в Кенигсберге слёт зарубежных немцев. В нём приняли участие и германские посланники из Латвии и Литвы. На слёте распространялись открытки и карты, включавшие в границы "великой Германии" обширные соседние территории, в том числе и балтийские государства. Особенно усилилась работа нацистов в Соединённых штатах Северной Америки. На службу этой агентуре были поставлены радио и бюро путешествий. Одним из первых организаторов гитлеровской пропаганды в США был Курт Людеке, корреспондент центрального органа национал-социалистской партии "Volkischer Beobachter". Бюро национал-социалистской организации в США "Друзья новой Германии" помещалось в одном доме с германским генеральным консульством. Под видом туристов, коммерсантов, врачей, парикмахеров, маникюрш на пароходах "Северогермаиского Ллойда" и "Гапага" в Америку непрерывным потоком направлялись немецко-фашистские шпионы и диверсанты.

В сферу германского шпионажа входили не только страны Европы, но и всего мира. Созданное в Мюнхене Имперское колониальное управление под руководством генерала фон Эппа первоначально сосредоточивало свою деятельность в бывших африканских колониях Германии. В конце 1934 г. фон Эпп и Министерство иностранных дел стали посылать своих агентов в качестве коммерсантов и техников на постоянное жительство в Испанское Марокко и в Танжер. После назначения министром иностранных дел Риббентропа его заместитель Канарис сразу же приступил к созданию консульств не только во всех бывших германских колониях, но также и во французских владениях в Африке. В то же время германское Министерство иностранных дел занялось организацией германского шпионажа на Ближнем Востоке и в Азии. В Иран направлялись многочисленные делегации коммерсантов и учёных. Квалифицированные шпионы, прошедшие специальные школы, назначались консула ми и вице-консулами. Начальником Ближне-Восточного отдела при Министерстве иностранных дел был назначен известный археолог Макс Оппенгейм. Он направлят всю работу по организации шпионажа на Ближнем Востоке. Особое внимание Оппенгейм обращал на арабские страны. Нередко гитлеровцы посылали в подарок мятежным арабским вождям, известным своими антибританскими взглядами и настроениями, аэропланы с пулемётами и радиоустановками. Для арабских стран ряд радиостанций Германии организовал передачи на арабском языке. При ближайшем сотрудничестве немецких агентов издавались и направлялись во все арабские страны книги и газеты, предназначенные для арабского населения.

Особенные надежды в планах завоевания мирового господства гитлеровцы возлагали на страны Южной Америки. Однажды Гитлер сказал Раушнингу: "Мы дадим Южной Америке не только наши деньги и нашу инициативу; мы перевоспитаем её в духе нашего мировоззрения".

Под контролем Германии в странах Южной Америки находилось большое количество промышленных предприятий, торговых учреждений и банков.

В Аргентину и Перу направлялись германские офицеры в качестве инструкторов для обучения армий этих стран. Риббентроп отдал распоряжение укомплектовать все германские посольства и консульства в Южной Америке особо подобранным штатом дипломатов". Созданный в Гамбурге Иберо-амерпканский институт, находившийся в ведомстве Розенберга, регулярно посылал в Южную Америку инженеров, архитекторов, врачей, учёных, устраивал во всех южноамерикански я странах художественные выставки, библиотеки, концерты. В крупнейших городах Южной Америки - Рио де Жанейро, Монтевидео, Буэнос-Айресе, Ла-Пасе, Богота и других находились штабквартиры шпионской организации Боле, агенты которой были обычно прикомандированы к посольствам и консульствам и пользовались дипломатической неприкосновенностью. Только в одной Аргентине под непосредственным контролем гитлеровцев издавалось в 1935 г. двенадцать крупных ежедневных газет, заполнявшихся фашистским агитационным материалом. В позднейшие годы число фашистских изданий с каждым годом увеличивалось.

В то время как немецко-фашистская агентура вела усиленную работу по подготовке Германии к будущей войне, сам Гитлер в целях маскировки продолжал демонстрировать своё миролюбие". 21 мая 1935 г. он выступил с изложением 13 пунктов "программы мира", якобы долженствующей урегулировать взаимоотношения Германии с другими государствами. Гитлер заявил о своей готовности заключить двусторонние договоры о ненападении со всеми соседями, кроме Литвы; от пактов о взаимопомощи он отказывался категорически. Предлагая великим державам "моральное разоружение", Гитлер яростно восставал против "военного союза" СССР с Францией. Характерно, что незадолго до провозглашения своих "13 пунктов мира" Гитлер отдал приказ о сборке двенадцати подводных лодок по 250 тонн, запрещённых Версальским договором.

Англо-германское морское соглашение (18 июня 1935 г.)

Конечно, это не осталось тайной для иностранных разведок. Тем не менее пацифистская декларация Гитлера встретила в реакционных кругах Англии сочувственный отклик. "Непредубеждённый человек, - заявляла 22 мая 1935 г. газета "Times", - не может сомневаться в том, что пункты, изложенные Гитлером, являются основой для полнейшего урегулирования отношений с Германией". Для закрепления дружественных связей Германии с Англией в Лондон в качестве главы германской морской делегации был послан Риббентроп. Незадолго до этого он получил звание "чрезвычайного и полномочного посла Германии". После двух поездок Риббентропа к Гитлеру было подписано 18 июня 1935 г. англо-германское морское соглашение. Английское правительство удовлетворило требования Гитлера, чтобы "мощь германского флота составляла 35% в отношении к совокупной морской мощи Британской империи". В случае чрезвычайного строительства флота в других странах такое соотношение могло быть и пересмотрено.

Англия располагала в тот момент военно-морским флотом общим тоннажем в 1 201,7 тысячи. Следовательно, Германии было предоставлено право довести свой флот до 420,6 тысячи тонн. Имелось же у неё налицо, без учёта устаревших судов, лишь 78,6 тысячи тонн. Таким образом, английское правительство разрешило Германии увеличить тоннаж её флота на 342 тысячи.

Версальским договором запрещалось Германии иметь подводные лодки. Этот вопрос также подвергся пересмотру в англогерманском военно-морском соглашении. Германия получила право строить подводные лодки в размере до 45% тоннажа подводного флота Великобритании. Соглашение устанавливало, что в случае, если Германия пожелает превысить данный предел, она должна информировать о своём решении британское правительство. Таким образом, подводный флот Германии ничем не ограничивался.

Англо-германское военно-морское соглашение явилось двусторонним нарушением Версальского мирного договора. Его заключение вызвало взрыв возмущения во Франции: на этот раз договор был нарушен не только гитлеровской Германией, но и самой Великобританией.

Англо-германское морское соглашение являлось не чем иным, как капитуляцией английской дипломатии перед гитлеровской Германией по самому важному для Англии морскому разделу послевоенных мирных соглашений. Характерно, что Министерство иностранных дел даже не подумало о согласовании своей позиции с другими державами.

На заседании Палаты лордов 26 июня 1935 г. английский министр воздухоплавания маркиз Лондондерри выступил с обоснованием необходимости англо-германского соглашения. "Мы практический народ, - заявил министр, - и должны считаться с реальными фактами. Мы полагаем, что наилучший метод для достижения того общего урегулирования, о котором гласило лондонское коммюнике, заключается не в том, чтобы вступить в дальнейшее соревнование в морском строительстве, а в том, чтобы попытаться путём соглашения с Германией обезвредить результаты объявленного ею решения... Мы считаем, что оказали большую услугу другим державам". Таким образом, вопреки положениям Версальского договора в Лондоне узаконялось создание германского военного-флота, почти равного французскому, но гораздо более современного, оснащённого по последнему слову техники.

Соглашательская политика английской и французской дипломатии развязывала руки агрессорам и поджигателям войны. Первой на путь открытого нарушения международного мира вступила фашистская Италия.

Итало-абиссинская война

Вопрос об угрозе итало-абиссинской войны обсуждался в английской Палате общин 7 июня 1935 г. Депутат лейборист Эттли настаивал на немедленном вмешательстве правительства в этот конфликт.

В это время в составе английского кабинета произошли частичные изменения. Джон Саймон ушёл из Министерства иностранных дел и стал лидером Палаты общин. Иден, которого считали слишком молодым, чтобы заменить Саймона, был назначен министром без портфеля по делам Лиги наций. В качестве преемника Саймона Болдуин выдвинул на пост министра иностранных дел своего давнего друга Сэмюэля Хора, который занимал соглашательскую позицию во всех острых международных вопросах. В частности он склонен был пойти и на компромисс с Италией.

В конце нюня 1935 г. по поручению правительства Иден выехал в Рим, чтобы попробовать договориться с Муссолини и склонить его воздержаться от войны. Идену был оказан в Риме ледяной приём. Попытки найти какой-нибудь компромисс потерпели неудачу. Когда Иден покидал Италию, фашистская пресса развернула бешеную кампанию против Англии и её эмиссара. Иден сделал остановку в Париже в надежде найти поддержку со стороны Франции. Но Лаваль имел свои собственные виды на Муссолини. Поэтому он не дал Идену никаких обещаний. С 7 июня 1935 г. Лаваль уже занимал пост премьер-министра. Связи его с Муссолини всё крепли. Пария? и Рим обменялись военно-морскими и военно-воздушными миссиями. В июле начальник французского генерального штаба Гамелен посетил итальянского маршала Бадольо. Последний отдал Гамелену ответный визит и, повидимому, ознакомил его с предстоящими военными операциями против Абиссинии. Правая французская печать вела активную проитальянскую кампанию. Разумеется, это стоило Муссолини немалых денежных затрат. "Один из высших чиновников Кэ д'Орсэ говорил мне, - свидетельствует Андрэ Симон, - что во время абиссинского конфликта агенты Муссолини роздали французским газетам и различным фашистским организациям более 135 миллионов франков"1.

1 (А. Симон, Я обвиняю! стр. 82.)

Абиссинское правительство тщетно взывало к Лиге, добиваясь защиты и помощи. На сентябрьской сессии 1935 г. делегат Абиссинии просил Совет Лиги немедленно применить статью 15 устава Лиги и принять все меры для предотвращения угрожающей Абиссинии войны. Совет Лиги наций выделил Комитет пяти; ему было дано поручение найти способы мирного разрешения итало-абиссинского конфликта.

Комитет пяти вооружился материалами, представленными ему в Париже, Лондоне и Риме. Исходя из них, он выработал предложения, по существу означавшие уступки в пользу Италии за счёт Абиссинии.

Переговоры Лаваля - Хора

Между тем Хор и Лаваль уже договорились об общей линии поведения в отношении Италии. Обе стороны сошлись на том, что следует воздержаться от всяких мероприятий, могущих раздражить Муссолини и помешать осуществлению его планов в Абиссинии. Впрочем, для видимости Хор предложил признать необходимость санкций против Италии. В этом вопросе министр иностранных дел Англии руководился соображениями внутренней политики; приближалась новая избирательная кампания, и правительству нужно было продемонстрировать, что оно охраняет мир и готово применить финансовые и экономические санкции по отношению к итальянскому агрессору.

Лаваль соглашался. Однако он настаивал на том, что санкции не должны причинить Италии сколько-нибудь чувствительный ущерб. В конце концов было решено не применять к Италии военных санкций, воздержаться от морской блокады и не закрывать Суэцкого канала.

Конечно, Рим дружески был предупреждён французской дипломатией о соглашении Лаваля - Хора.

Хотя предполагаемые санкции и не грозили Италии никаким существенным ущербом и должны были сохранить чисто демонстративный характер, Муссолини затаил озлобление.

Впрочем, ни ой, ни Гитлер ещё не хотели открытой ссоры с Францией и Англией. 2 октября 1935 г. английское Министерство иностранных дел информировало Лаваля, что Гитлер заверил сэра Эрика Фиппса о своём намерении соблюдать строгий нейтралитет в итало-абиссинском конфликте. Со своей стороны итальянский посол в Париже Черутти сообщил Лавалю, что Италия не ответит войной на экономические и финансовые санкции и останется на "позиции обороны". Эти заявления значительно облегчили задачу Лаваля и Хора. Теперь они могли провозгласить применение санкций к агрессору, в действительности ничем не мешая Муссолини в осуществлении его захватнических планов.

4 октября 1935 г. итальянские войска вторглись в Абиссинию.

Факт ничем не вызванной агрессии был очевиден для всех. Общественное мнение демократических стран требовало немедленного применения к Италии санкций, предусмотренных уставом Лиги. Британское правительство обратилось к Франции с вопросом, может ли Англия рассчитывать на помощь французского правительства в применении к Италии статьи 16 устава Лиги. Ответ был дан 5 октября 1935 г. французским послом в Лондоне Корбеном. Французское правительство сообщало, что предпочитает занять позицию нейтрального наблюдателя, предоставляя осуществление санкций той державе, которая считает их необходимыми. Британское правительство ответило, что при такой позиции Франции Англия не сможет выполнять свои обязательства по Локарнскому договору. Угроза подействовала. 18 октября Корбен обещал поддержку Франции в вопросе о применении к Италии статьи 16 устава Лиги. Этот формальный ответ был вызван также и тем, что 7 октября Совет Лиги наций признал Италию агрессором и декларировал необходимость применить к ней финансовые и экономические санкции. Через два дня это предложение Совета внесено было на общее собрание Лиги наций. Здесь оно было подтверждено.

Общее собрание избрало комитет по координации. Он постановил, что все государства, входящие в Лигу наций, должны:

1) прекратить вывоз оружия в Италию,

2) закрыть ввоз товаров из Италии,

3) запретить экспорт в Италию некоторых второстепенных видов сырья,

4) воздержаться от предоставления Италии банковских займов и коммерческих кредитов.

Санкции не касались наиболее важных для Италии видов сырья: нефти, руды, угля. О военных санкциях не было и речи. Суэцкий канал продолжал обслуживать итальянскую экспедиционную армию.

Позиция СССР в итало-абиссинском конфликте

В ноте от 11 ноября 1935 г. итальянское правительство заявило Лиге наций протест против применения к Италии экономических и финансовых санкций. Оно утверждало, что решение Совета и общего собрания Лиги наций необоснованно и несправедливо.

Ответные ноты французского и английского правительств звучали примирительно. Они заявляли, что санкции представляются вынужденным актом; при этом выражалось пожелание, чтобы "ныне происходящий, достойный сожаления конфликт" был возможно скорее урегулирован.

Советское правительство 22 ноября 1935 г. ответило, что СССР не может уклониться от обязательств, возлагаемых на него, как и на всех членов Лиги, её уставом. "Советское правительство, - гласила нота, - считает неправильным положение о том, что Абиссиния должна составлять исключение и не пользоваться всеми теми правами, которые предоставлены Лигой наций другим её членам. С точки зрения советского правительства, все члены Лиги наций должны пользоваться полным равноправием в случае нападения, независимо от расовых и других признаков".

Строгую принципиальность советской позиции в вопросе об отношении к итало-абиссинской войне раскрыл т. Молотов в своём выступлении на второй сессии ЦИК СССР 10 января 1936 г. "Только Советский Союз, - заявил глава правительства СССР, - занял в итало-абиссинской войне особую принципиальную позицию, чуждую всякому империализму, чуждую всякой политике колониальных захватов. Только Советский Союз заявил о том, что он исходит из принципа равноправия и независимости Абиссинии, являющейся к тому же членом Лиги наций, и что он не может поддержать никаких действий Лиги наций или отдельных капиталистических государств, направленных к нарушению этой независимости и равноправия"1.

1 (Молотов, Статьи и речи, 1935-1936, стр. 176.)

Соглашение Лаваля-Хора (9 декабря 1935 г.)

Тем временем итальянские войска продолжали своё наступление на Абиссинию. Плохо вооружённая абиссинская армия под натиском превосходящих итальянских сил отступала в глубь страны. В широких массах населения демократических стран неравная борьба абиссинского народа за независимость вызывала искреннее сочувствие. Дипломатия великих держав приходилось волей-неволей считаться с этими настроениями. В конце концов в Лиге наций был поставлен вопрос о применении нефтяных санкций. К 12 декабря десять государств: Аргентина, Голландия, Ирак, Индия, Ново- Зеландия, Румыния, Сиам (Таи), Чехословакия, Финляндия и СССР, которые поставляли в Италию 74,5% всего её нефтяного импорта, заявили о своём согласии на нефтяные санкции. Муссолини убедился, что вопрос о санкциях неожиданно принимает опасный для него оборот. Он обратился за поддержкой к Гитлеру и Лавалю. Германскому послу в Париже было поручено добиваться от Лаваля воздействия на английскую дипломатию. По предложению Лаваля в Париже состоялось его новое совещание с Хором. Лаваль запугивал английского министра тем, что, если новые санкции будут приняты, неизбежно начнётся война в Европе. Италия нападёт на английский флот в Средиземном море. Там Франция не будет в состоянии поддержать Англию своими морскими силами. Французские порты и доки в Средиземном море недостаточно вместительны, чтобы принять крупные английские корабли. Этого довода было достаточно. Хор присоединился к позиции Лаваля. Впрочем, как рассказывает Табуи, британский министр иностранных дел Сэмюэль Хор ещё во время сессии Совета Лиги наций в октябре 1935 г. начал зондировать почву о соглашении с Италией. При личной встрече с итальянским министром Гранди он заявил ему: "Великобритания не имеет никаких намерений ни нападать на фашизм, ни создавать блокаду. Она, само собой разумеется, и мыслей не имела о военных санкциях". Хор дал понять Гранди, что Англия готова прийти к соглашению с Италией.

В результате совещания Лаваля - Хора возник новый план "умиротворения". Англия и Франция должны были предложить негусу уступить Италии всю провинцию Огаден, восточную часть провинций Тигре и Харар. В обмен Абиссинии предлагалось получить от Италии узкую полосу территории южной Эритреи с выходом к морю в Ассабе. Так как за Францией сохранялись монопольные права на железную дорогу Джибути - Аддис-Абеба, то эта полоса, по выражению газеты "Times", была бы просто "коридором для верблюдов". В дополнение к этим территориальным соглашениям негус должен был принять к себе на службу итальянских советников и предоставить Италии исключительные экономические льготы.

Соглашение Лаваля - Хора было подписано 9 декабря 4935 г. Скоро его содержание стало известно заинтересованным кругам, хотя текст документа и не был ещё опубликован. Сговор двух министров вызвал глубокое возмущение в Англии, во Франции и в Соединённых штатах. 16 декабря 1935 г. абиссинский негус заявил протест против соглашения, которое сулило премию агрессору за открытое нарушение международных обязательств.

Хор был вынужден подать в отставку. Его друг Болдуин пожертвовал им, чтобы успокоить оппозицию. Сам премьер ссылался на то, что в воскресный день не мог связаться с Хором, который в это время вёл в Париже переговоры с Лавалем.

Однако, как свидетельствует английская "Белая книга" об Абиссинии, 10 декабря 1935 г. дипломатические представители Англии в Риме и Аддис-Абебе получили из Лондона предписание добиваться там согласия на предложения Лаваля - Хора. Конечно, без ведома Болдуина английское Министерство иностранных дел не могло дать такие указания.

Соглашение Лаваля - Хора вызвало во французской Палате депутатов резкую критику. Но Лаваль не смущался. Он увёртывался от объяснений и всячески затягивал применение санкций против Италии. Подкупленные им газеты запугивали французов тем, что санкции "означают войну". Всякий раз, когда поднимался вопрос о нефтяных санкциях, итальянский посол в Париже Черутти наносил Лавалю продолжительный визит. И журналисты, ловившие посла в приёмной Кэ д'Орсэ, неизменно уведомляли читателей своих газет, что г. Черутти, уходя из кабинета министра, имел вполне удовлетворённый вид...

План Лаваля - Хора предполагалось опубликовать лишь после того, как он будет принят Италией и Абиссинией. Но дипломатический расчёт Лаваля был сорван. Два парижских журналиста - Пертинакс в "Echo de Paris" л Женевьева Табуи в "Oeuvre" - сумели раздобыть текст соглашения Лаваля - Хора и опубликовали его в печати. Скандальный документ вызвал во Франции бурный взрыв негодования. В Палате депутатов Лавалю пришлось поставить вопрос о доверии правительству. Кабинет получил большинство всего в 20 голосов. Между тем силы народного фронта во Франции всё более крепли. Было ясно, что кабинет потерял всякую опору; действительно, в январе 1936 г. правительство Лаваля вынуждено было подать в отставку. Но в кабинете положение мало изменилось. На смену Лавалю пришёл Альбер Сарро; он сформировал центристский кабинет из весьма посредственных деятелей. Министром иностранных дел был назначен Фланден. Он начал с того, что заявил о своей солидарности с Лавалем в абиссинском вопросе. Фланден не был одинок в правительстве: к нему примыкали и другие члены кабинета, которые были сторонниками соглашательской политики "умиротворения" агрессоров.

Политическим результатом этой политики попустительства было дальнейшее укрепление "оси" Рим - Берлин. Зато отношения между Францией и Англией становились всё холоднее. Международная обстановка складывалась вполне благоприятно для поджигателей войны.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2016
Обязательное условие копирования - установка активной ссылки:
http://art-of-diplomacy.ru/ "Art-of-Diplomacy.ru: Искусство дипломатии"